от которого в этих делах одни только огорчения и затруднения. А он является ко мне с жалобами и бормочет что-то про кувшины. Если он думает, что молодые девушки – это кувшины, я приговариваю его с нынешнего дня веселиться только с кувшинами, а к девушкам больше не прикасаться.
После этого Каптаху надоело судить, он потянулся в кресле и сказал:
– Я сегодня напился, наелся и, по-моему, достаточно наработался, творя правосудие и утомляя голову. Если появятся еще жалобщики, пусть теперь судьи продолжают свою службу, ибо последнее дело напомнило мне, что я, как царь, повелеваю и своими женскими покоями, где, насколько мне известно, меня ожидают четыреста жен. Пора мне проверить свои владения, и меня не смутит, если при этом случится разбить несколько кувшинов, ибо власть и вино удивительно укрепили меня и я чувствую себя сильным словно лев.
Услышав это, толпа издала такой долгий и восторженный рев, что конца ему, казалось, не будет, проводила его обратно во дворец и осталась ждать у дверей женских покоев. Но Буррабуриаш уже не смеялся, он нервно потирал руки и почесывал одной ногой другую. Увидев меня, он подбежал ко мне и торопливо сказал:
– Синухе, ты мой друг и, как врач, можешь пойти туда за ним. Проследи, чтобы он не сделал ничего такого, о чем придется потом слишком жалеть, ибо я живьем сдеру с него шкуру и повешу ее сушиться на стену, если он посмеет тронуть моих жен, но, если он будет вести себя прилично, я обещаю ему легкую смерть.
Я спросил у него:
– Буррабуриаш, я воистину твой друг и хочу тебе только добра, но скажи мне, что все это значит, ибо печень моя страдает, видя, как тебя превратили в слугу и всеобщее посмешище.
Он раздраженно отвечал:
– Это же всем известно – сегодня день ложного царя. Поспеши за ним, чтобы не случилось беды.
Но я его не послушался, хотя он дергал меня за руку.
– Я не знаю обычаев твоей страны, – сказал я, – поэтому ты должен мне объяснить, что все это значит.
Тогда он объяснил:
– Каждый год в день ложного царя в Вавилоне избирается самый глупый и смешной человек, который может всем управлять как царь с восхода солнца до заката, и сам царь должен ему прислуживать. Я еще никогда не видел более смешного царя, чем Каптах, которого я сам выбрал. Он не знает, что его ждет, и это самое смешное.
– А что его ждет? – спросил я.
– На закате его так же неожиданно убьют, как на восходе короновали. Я, если захочу, могу убить такого царя очень жестоко, но чаще всего ему дают в вине легкий яд, так что он просто засыпает, не подозревая, что больше не проснется, – нельзя же оставить в живых человека, который целый день управлял как царь. Но когда-то очень давно случилось, что настоящий царь, хлебнув спьяну горячего бульона, который попал ему не в то горло, умер в день ложного царя и править страной стал ложный царь, он сидел на вавилонском троне тридцать шесть лет, и никто не жаловался на его правление. Поэтому я должен быть начеку, чтобы не выпить сегодня горячего бульона. Но иди же скорее, чтобы слуга твой не наделал глупостей, о которых он вечером пожалеет.
Однако мне не пришлось ходить за Каптахом, ибо Каптах сам вылетел из царских женских покоев очень разгневанный и с подбитым глазом, а из носа у него текла кровь. Он стонал и кричал:
– Поглядите, что они со мной сделали! Они предложили мне старух и жирных негритянок, а когда я захотел попробовать молоденькую ярочку, она превратилась в тигрицу, выбила мне единственный глаз и стукнула сандалией по носу.
Тут Буррабуриаш так расхохотался, что ему пришлось обеими руками схватиться за меня, чтобы не упасть. А Каптах продолжал жаловаться, охая:
– Я не осмелюсь больше открыть эту проклятую дверь, ибо девушка бушует там, подобно дикому зверю. Ты должен пойти туда, Синухе, и вскрыть ей череп, чтобы злой дух покинул ее, – ничего другого я придумать не могу. Ее несомненно терзает злой дух, иначе она не осмелилась бы напасть на своего царя и так больно стукнуть меня по носу, что кровь хлещет из меня, словно из раненого быка.
Буррабуриаш подтолкнул меня:
– Сходи, Синухе, погляди, что там случилось, ты же знаешь, что я не могу идти туда сегодня. Потом расскажешь мне, в чем дело. Я, правда, догадываюсь, о ком речь, – вчера туда доставили девушку с морского острова, от которой я жду много радостей, хотя ее надо бы сначала приручить с помощью макового меда.
Он приставал ко мне так долго, что я наконец пошел в женские покои, где царил большой переполох, и скопцы не прогнали меня: они уже знали, что я врачеватель. Старухи, разодетые, увешанные украшениями и закрасившие свои морщины ради сегодняшнего праздника, окружили меня, спрашивая хором:
– Куда он сбежал, наше золотко, наша ягодка, наш козленочек, которого мы ждали с самого утра?
Большая негритянка, груди которой свисали ей на живот, подобно черным горшкам, уже разделась, чтобы первой принять в объятия Каптаха, и жалобно кричала:
– Отдайте мне моего возлюбленного, чтобы я могла прижать его к груди! Отдайте мне моего слоненка, чтобы он пощекотал меня своим хоботом!
Но скопцы сказали мне с беспокойством:
– Не обращай внимания на этих женщин, им велено было позабавить ложного царя, и они все напились, ожидая его. Нам и вправду нужен врачеватель, ибо девушка, которую привезли сюда вчера, сошла с ума. Она сильнее нас, бьет нас ногами, и мы не знаем, чем все это кончится, она где-то нашла нож и бушует как зверь.
Они повели меня в украшенный блестящими плитками двор, который переливался на солнце всеми цветами радуги. Посреди двора был круглый водоем, а посреди водоема – изваяния морских животных. У каждого из разинутой пасти била струя воды. На одном из них сидела обезумевшая женщина. Она вся вымокла, пока плыла по водоему, и вода стекала с нее многочисленными ручьями, а платье, порванное скопцами, которые старались ее поймать, превратилось в лохмотья. Чтобы не упасть, она держалась одной рукой за морду морского зверя, а в другой сжимала блестящий нож. Вода шумела, скопцы вокруг меня кричали, и я не мог разобрать ни слова из того, что говорила девушка. Хотя платье ее порвалось, а волосы вымокли, она была так хороша, что я смутился и сердито сказал скопцам:
– Убирайтесь вон, чтобы я мог с ней поговорить и успокоить ее.
