А Молли охватил стыд, способный навсегда поглотить тысячу шляпок.
Когда Джеральд сел в поезд и прошел в вагон для курящих, Молли поджидал еще один сюрприз. Вокруг него сидели мужчины, тоже едущие на работу, и многие из них оказались его друзьями.
В ее глазах они различались как «муж Мэри Уэйд», «тот, с кем помолвлена Белль Грант», «богатый мистер Шопуорт» или «обходительный мистер Биль». Все они сняли бы в ее присутствии шляпы и завели бы приятную беседу, если бы сидели достаточно близко, особенно мистер Биль.
Теперь же она почувствовала, что значит быть по-настоящему с ними знакомым и видеть их такими, какие они есть. Само осознание этого явилось для нее сюрпризом — вся подноготная разговоров, начиная с детства, пересуды в парикмахерских и в клубах, дорожные беседы в поездах по утрам и вечерам, знание политических пристрастий, положения и перспектив в деловом мире, характеров и наклонностей. Все это предстало перед ней в совершенно ином, дотоле неведомом свете.
Мужчины один за другим подходили к Джеральду и заговаривали с ним. Похоже, он пользовался популярностью. И во время этих бесед, благодаря новым воспоминаниям и новому восприятию, которое, похоже, выражалось в понимании мыслей этих людей, к Молли пришло некое смутное осознание поразительного откровения — что́ мужчины на самом деле думают о женщинах.
В вагоне сидели добропорядочные средние американцы, по большей части женатые и счастливые, как это понимается многими людьми. В голове каждого из них, похоже, находился двухъярусный шкаф, стоящий поодаль от остальных мыслей и идей, где хранились их представления о женщинах.
На верхнем ярусе располагались самые нежные чувства, самые возвышенные идеалы, сладкие воспоминания, приятные ассоциации с «домом» и «мамой», все восхитительные эпитеты. Это было своего рода святилище, где окутанная покровом статуя, которой слепо поклонялись, соседствовала с милым сердцу, но банальным жизненным опытом.
На нижнем ярусе обитала вытесненная в подсознание жгучая боль и располагались совершенно иные идеи и представления. Здесь даже ее чистый умом и сердцем муж хранил истории, рассказанные на мальчишниках, непристойности, подслушанные на улице или в поезде, гнусные предрассудки, скабрезные эпитеты и неприглядные жизненные переживания. Все, что знают, но не делятся с другими.
Все это в шкафу с биркой «женщина», в то время как остальное стояло особняком — это и вправду стало откровением.
Перед Молли открылся совершенно новый мир. Не тот, в котором она воспитывалась, где Дом покрывал почти всю карту, а остальное было «чужеземьем», «неведомой страной». А тот, что предстал перед ней — мужской: сотворенный, обжитый и воспринимаемый мужчинами.
От пребывания в нем кружилась голова. Видеть дома, пролетавшие за окном вагона, с точки зрения счетов за строительство или технических данных материалов и инструментов. Созерцать раскинувшуюся вдоль дороги деревню с печальным знанием, кто там «главный», и как этот Главный быстро движется по вертикали власти, или же как плохо там замостили улицу. Воспринимать магазинчики не просто как выставки желанных вещиц, а как коммерческие предприятия, многие из которых идут ко дну, а некоторые приносят прибыль. Этот новый мир ошеломил Молли.
Она — как Джеральд — уже позабыла о злосчастном счете, из-за которого она — как Молли — все еще плакала дома. Джеральд «говорил о делах» с одним попутчиком, «обсуждал политику» с другим, а сейчас сочувствовал тщательно скрываемым неприятностям соседа.
Раньше Молли сопереживала жене соседа.
Она принялась яростно бороться со всецело довлеющим над ней мужским образом мыслей. Неожиданно и очень ясно вспомнилось прочитанное и услышанное на лекциях, и поднялось возмущение самодовольной приверженностью мужскому взгляду на жизнь.
Мистер Майлз, небольшой суетливый человечек, завладел вниманием слушателей. У него была полная благодушная жена. Молли она никогда особо не нравилась, однако его она всегда считала довольно милым — он всегда был церемонно вежлив и готов услужить.
И вот он разговаривал с Джеральдом. И что он ему говорил!
— Пришлось перейти сюда, — сетовал он. — Уступил место даме, считающей, что оно принадлежит ей. Нет ничего, что они бы не получили, если задумают, верно?
— Не бойтесь! — отозвался сидящий рядом крупный мужчина. — Им особо нечем задумывать, сами знаете. А если и придумают, то вскоре передумают.
— Настоящая опасность в том, — начал преподобный Альфред Смит, новый англиканский священник, высокий, тощий и нервный человек с лицом, сошедшим со средневековых гравюр, — что они преступят пределы, означенные им Господом.
— Их удержат ограничения, обозначенные самой природой, — заявил весельчак мистер Джонс. — С физиологией не поспоришь, это я вам говорю.
— Лично я никогда не видел пределов, по крайней мере их желаниям, — вступил мистер Майлз. — Всего лишь богатого мужа и хороший дом, потом бесконечные шляпки и платья, автомобиль последней модели, побрякушки с бриллиантами… И так далее. Только успевай поворачиваться.
Через проход сидел седой мужчина с усталым лицом. У него была чудесная жена, всегда красиво одевающаяся, и три дочери на выданье, также прекрасно одетые. Молли всех их знала. А еще она знала, что он тоже пашет, как вол, и посмотрела на него с некоторой тревогой.
Однако он жизнерадостно улыбнулся.
— Это на пользу, Майлз, — произнес он. — На что еще мужчине работать? Хорошая жена — пожалуй, лучшее, что есть на свете.
— А плохая — пожалуй, худшее, это уж точно, — парировал Майлз.
— Если судить с профессиональной точки зрения, то их сестра слаба, — с серьезным видом заявил доктор Джонс, а преподобный Альфред Смит добавил:
— Она привнесла в мир зло.
Джеральд Мэтьюсон выпрямился. В нем зарождалось нечто неопределимое, чему он не мог противиться.
— Похоже, все мы тут говорим как Ной, — сухим тоном предположил он. — Или читаем с древнеиндийских свитков. У женщин есть недостатки, но ведь и у нас они есть. Разве нам в школе или в колледже не встречались девчонки, такие же умные, как и мы?
— Они не играют в наши игры, — холодно ответил священник.
Джеральд внимательно смерил взглядом его тощую фигурку.
— Я и сам не особо хорошо играл в футбол, — скромно
