— Да каких волков! — сердясь, сказал Егор. — Волчата еще молочники, а волчица все ест.
— Что значит все? А мясо?
— И мясо.
— А где вы его берете?
— Да где придется, где дадут. Скотина, что ли, не дохнет?
— Вы хотите сказать, что кормите волчицу только отходами, а сами ничего не стреляете?
— Не стреляю.
— Хорошо, допустим. Ну а дальше-то что? Не собираетесь же вы растить волчат?
— Ясное дело, не собираюсь.
— Стало быть, сдадите в заготконтору?
Здесь бы Егору и сказать: конечно, сдам, а как же иначе, и, смотришь, все сошло бы на тормозах, но какой-то черт подзуживал Егора к противоречию, и он сказал другое:
— Никуда сдавать не буду. Отпущу, да и все.
Тут приезжий посмотрел на Егора не то что удивленно, а с пристальным интересом, как будто не верил, что человек в своем уме может заявить такое.
— Вот теперь все понятно, — сказал он наконец. — Нет, товарищ Бирюков, отпускать волчью стаю вам никто не позволит. Вы что, не понимаете, что делаете? Тут за каждый килограмм мяса бьемся, а вы — отпустить! Волки должны быть уничтожены, и причем немедленно. Пока вы этого не сделаете, я of вас не уеду.
— Да и не уезжайте, мне-то что, — сказал Егор, потихоньку накаляясь. — А убивать волков не буду и никому не дам.
— Зря вы так ставите вопрос. Убить все равно придется. Не хотите сами, другие сделают.
— Это как же, силой, что ли?
— Можно сказать, что так. Но по закону.
Кто знает, чем бы закончился этот разговор, но тут председатель, взглянув на ходики, словно бы спохватился:
— Ба, время-то! А мне еще на скотный надо, там сегодня комиссия. Вот что, Егор, иди давай работай, но учти, разговор не закончен. Вечером зайди в правление, договорим.
Сказано было строго, так председатель никогда не говорил с Егором, и он понял, что все делается для приезжего, а на самом деле председатель выручает его, а то хоть гони этого толстого из дома. Грозить начал: убить все равно придется! Я тебе так убью, что ты у меня побежишь без оглядки!..
После работы, не заходя домой, Егор пошел в правление. Он ожидал, что приезжий будет там и опять начнет свою тягомотину, но того, к радости Егора, в правлении не оказалось. Председатель один сидел за столом, смотрел какие-то бумаги и щелкал на счетах.
— Садись, — сказал он Егору.
— А где ж этот-то? — спросил Егор.
— А тебе что, скучно без него?
— Век бы не видать! Иду, а сам думаю: начнет снова давить, ей-богу, пошлю подальше. Надо же, сказанул: волк полторы тонны мяса ест! Он-то откуда знает? Вычитал в книжке и шпарит. А сам-то он что, жрет картошку? С картошки такую будку не наешь.
Председатель грустно засмеялся.
— Ах, Егор, Егор! Гляжу на тебя: на фронте бы самое твое место в штрафбате. Ну что ты, как танк, прешь? Я уж тебе давеча мигал, а ты знай свое. Ты думаешь, он тебя пугал насчет волчицы? И не думал. Приедут и застрелят, и ничего ты не сделаешь. Он же тебе сказал: по закону. А по закону он прав, и нечего тебе хорохориться.
— Ну и пусть прав, а убивать не дам.
— Да ну тебя к ляду! Чего ты, как бык, уперся? Ты вот спрашиваешь: а где же этот? Да уехал. Я же видел: сойдетесь еще раз, добром не кончится. Вот я ему и сказал: езжай домой, и ни о чем не беспокойся, волчицу мы и без тебя ликвидируем. Обломаю, мол, Егора, он парень ничего, только подъехать к нему надо. Понял, как дела делаются? А теперь слушай, Чтобы завтра же ни волчицы, ни волчат в деревне не было. Веди их куда хочешь, только подальше.
— Веди! Да Петька теперь спать не станет, караулить будет. Это же он бумагу настрочил, что я, не знаю. Разнюхает, что обманули, тебе же хуже будет.
— А это уж не твоя забота, ты делай, что тебе велят. Чтоб завтра же, понял? Узнаю, что не сделал, пеняй на себя, лопнет мое терпение…
Ночью Егор спал и не спал, и как только посветлело, сходил в погреб за мясом, захватил с моста мешок и пошел к волчице. Она встретила его, зевая и потягиваясь, за ней вылезли волчата, тоже заспанные и вялые. Но, учуяв мясной запах, сразу оживились, потянулись к Егору носами.
— Вот такие дела, ребятишки, — сказал Егор. — Не дают нам двух дней, велят сегодня сматываться. Ешьте девайте да пойдем.
Пока семейство, урча, насыщалось, Егор ходил взад-вперед около конуры и поглядывал по сторонам. Ему везде мерещился Петька. Не удержался-таки, живоглот, накляузничал. Председателю больше не стал, накатав прямо в район, думает, там медаль ему дадут за это. Небось уже встал, зырнт.
Но Петькины окна были занавешены, труба в доме не дымила — спали. Вот и дрыхните, усмехнулся Егор. Встанете, а нас уже и след простыл.
Укладывать волчат в мешок при волчице Егор не стал. Кто ее знает, о чем подумает? Покажется, что забираю, начнет рваться, а нам шум ни к чему.
Он отвел волчицу к плетню и там привязал ее. Но она уже почуяла какое-то напряжение и, пока Егор засовывал волчат в мешок, дергала цепь и поскуливала.
— Ладно, не сходи с ума, — сказал Егор, подходя к ней. — Вот твои волчата, целы. — Он дал ей понюхать мешок, погладил по голове, и она вроде успокоилась. Егор отвязал цепь, закинул мешок с волчатами за спину. — Пошли.
Пока он вел волчицу по огороду, она шла понуро, без интереса, но едва за калиткой открылись глазам луг и лес, волчица вся переменилась. От понурости не осталось и помина, тело ее напряглось, и сна так натянула цепь, что чуть не вырвала ее из рук.
— А-а, проняло! — сказал Егор. — В конуре отдела, как жучка, а тут ишь разошлась!
Волчица в эти минуты действительно ничем не напоминала то существо, которое жило в конуре. Там она была какая-то пришибленная, взъерошенная, даже ростом казалась меньше, а сейчас вся ее шерсть стала волосок к волоску, а движения приобрели упругость и силу. Черный, сразу повлажневший нос волчицы с жадностью вдыхал луговой воздух, а настороженные уши ловили звуки близкого леса.
Прошли мимо бани, и Егору отчетливо представилось, как год назад он сидел здесь и вдруг увидел, как волк гонит Дымка. И как выскочила из кустов волчица, и как он, заорав, побежал на волков с веником. Год, целый год пролетел! И надо же: вот он идет, а рядом — волчица!
Натянув цепь и не обращая на Егора никакого вникания, она неотрывно глядела вдаль, за луг, за которым шумел и покачивался лес. И во взгляде волчицы не было ничего, кроме страстной устремленности к этому лесу, который притягивал и манил ее сильнее всех привязанностей на свете.
И Егор вдруг почувствовал ревнивый укол. Равнодушие к нему волчицы показалось несправедливым и обидным. Полгода возился с ней, чего только не вытерпел, кормил и поил, а эта сучонка враз все забыла. Отпусти сейчас цепь — рванет и не оглянется. Разве что про волчат вспомнит.
