Читаем без скачивания Машина Различий - Уильям Гибсон

Он присоединил провода к массивной гальванической батарее; комната наполнилась жутковатым запахом электричества.

– Попытайтесь, пожалуйста, расслабиться, мистер Олифант, чтобы облегчить обращение полярности!

* * *

На Хаф-Мун-стрит сиял фонарь Вебба – прозрачная желобчатая коринфская колонна, питаемая газом из канализационных труб. На период чрезвычайного положения все остальные лондонские “веббы” были отключены – из боязни протечек и взрывов. И действительно, по меньшей мере на дюжине улиц мостовые оказались разворочены взрывами, большинство из которых приписывали все тому же газу. Лорд Бэббидж не раз и не два высказывался в поддержку метода Вебба, в результате чего каждый школьник знал, что метан, производимый одной-единственной коровой за ее недолгую коровью жизнь, может целые сутки обеспечивать среднюю британскую семью теплом и светом.

Подходя к георгианскому фасаду своего дома, Олифант взглянул на фонарь. Его свет был еще одной явной приметой возвращения к обычной жизни, только что толку в этих приметах. Грубая форма социального катаклизма миновала, с этим не приходится спорить, однако смерть Байрона породила волны нестабильности; в воображении Олифанта они расходились кругами, как рябь от брошенного в воду камня, накладываясь на волны, распространяющиеся из других, не столь очевидных очагов возбуждения, и создавая зловеще непредсказуемые области турбулентности – вроде истории с Чарльзом Эгремонтом и теперешней антилуддитской охотой на ведьм.

Олифант с абсолютной уверенностью профессионала знал, что луддизм ушел в прошлое; несмотря на все усилия кучки бешеных анархистов, лондонские беспорядки прошлого лета не имели никакой осмысленной политической программы. Радикалы без лишних споров удовлетворили все разумные требования рабочего класса. Байрон всегда умел смягчить правосудие театральными жестами милосердия. Луддитские вожаки прошлых времен, заключившие мир с радикалами, стали теперь вполне благополучными руководителями респектабельных профсоюзов и ремесленных гильдий. Некоторые из них превратились в богатых промышленников и жили бы горя не зная, если бы не Эгремонт, беспрестанно припоминавший отставным борцам за народное дело их прошлые убеждения.

Вторая волна луддизма поднялась в бурные сороковые; на этот раз она была направлена непосредственно против радикалов, сопровождалась политическими требованиями и всплеском насилия. Но эта волна погасла в хаосе взаимных предательств, а наиболее дерзких ее вдохновителей, таких как Уолтер Джерард, постигла судьба всех революционеров-романтиков. Сегодня группы вроде манчестерских “Адских котов”, к которым принадлежал в детстве Майкл Рэдли, выродились в обыкновенные молодежные банды и не преследовали больше никаких политических целей. Влияние “капитана Свинга” все еще ощущалось в отсталой Ирландии, даже в Шотландии, но Олифант относил это за счет аграрной политики радикалов, которая сильно отставала от их блестящего руководства промышленностью. Нет, думал он, входя в распахнутую Блаем дверь, дух Неда Лудда едва ли бродит еще по земле. Но как тогда прикажете понимать Эгремонта с его неистовой кампанией?

– Добрый вечер, сэр.

– Добрый вечер, Блай.

Он отдал слуге цилиндр и зонтик.

– На кухне есть холодное баранье жаркое, сэр.

– Вот и прекрасно. Я пообедаю в кабинете.

– Чувствуете себя хорошо, сэр?

– Да, благодарю.

Магниты Макнила разбередили боль в спине, а может, всему виной его проклятый манипуляционный стол, на котором и здоровый-то человек хребет себе сломает. Этого врача порекомендовала ему леди Брюнель – блистательная карьера лорда Брюнеля была связана с огромным количеством железнодорожных поездок, что пагубно отразилось на состоянии его позвоночника. Макнил диагностировал “таинственные приступы” Оли-фанта как симптомы “железнодорожного хребта” – травматического изменения магнитной полярности позвонков. Новейшие теории рекомендовали в подобных случаях электромагнитную коррекцию – ради чего, собственно, Олифант и являлся еженедельно на Харли-стрит. Манипуляции шотландца напоминали Олифанту болезненно пылкое увлечение его собственного отца месмеризмом.

Олифант-старший сперва отслужил свое генеральным прокурором Капской колонии, а затем был переведен на Цейлон председателем Верховного суда. Неизбежная скособоченность домашнего образования привела к тому, что Олифант блестяще владел современными языками, оставаясь, однако, абсолютным невеждой в латыни и греческом. Его родители исповедовали некую весьма эксцентричную разновидность евангелизма, и хотя Олифант сохранил (в тайне от всех окружающих) некоторые элементы их веры, отцовские эксперименты он вспоминал со странным ужасом: железные жезлы, магические кристаллы...

Интересно, спрашивал он себя, поднимаясь на второй этаж, как приспособится леди Брюнель к жизни супруги премьер-министра?

Стоило ему ухватиться покрепче за перила, как японская рана запульсировала тупой болью.

Вынув из жилетного кармана трехбородчатый ключ “модзли”, он отпер дверь кабинета; Блай, в чьем распоряжении находился единственный дубликат ключа, уже зажег газ и растопил камин.

Обшитый дубом кабинет неглубоким трехгранным эркером выходил в парк. Старинный, аскетически простой трапезный стол, тянувшийся через всю комнату, служил Олифанту вместо письменного. Современное конторское кресло на стеклянных роликах регулярно мигрировало от одной стопки изучаемых Олифантом документов к другой. Вследствие постоянных перемещений кресла ролики уже заметно протерли ворс синего аксминстерского ковра.

Ближний к окну конец стола занимали три телеграфных аппарата “Кольт и Максвелл”; их ленты выползали из-под стеклянных колпаков и белыми змейками ложились в стоящие на полу проволочные корзинки. Кроме принимающих аппаратов, здесь имелись передатчик с пружинным приводом и шифрующий перфоратор последнего правительственного образца. Провода всех этих устроиств, заключенные в темно-красную шелковую оплетку, уходили в подвешенный к люстре орнаментальный глазок, затем тянулись к стене и прятались за полированной латунной пластиной с эмблемой Министерства почт.

Один из приемников застучал. Олифант прошел вдоль стола и начал читать телеграмму, выползавшую из массивной, красного дерева подставки прибора.

“ОЧЕНЬ ЗАНЯТ ЛИКВИДАЦИЕЙ ЗАГРЯЗНЕНИЙ НО ЗАХОДИТЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО ТОЧКА УЭЙКФИЛД КОНЕЦ”

Дверь распахнулась; Блай внес в кабинет поднос с нарезанной ломтями бараниной и бранстонским острым соусом.

– Я принес еще бутылку эля, сэр.

Он застелил салфеткой часть стола, которая оставлялась свободной специально для этой цели и расставил посуду.

– Спасибо, Блай.

Олифант поддел кончиком пальца ленту с сообщением Уэйкфилда и уронил ее в проволочную корзинку.

Блай налил эль в кружку, а затем удалился с подносом и пустой керамической бутылкой; Олифант подкатил кресло и принялся намазывать мясо соусом.

Уединенную трапезу прервал стук правого аппарата. Левый, по которому Уэйкфилд прислал свое приглашение на ленч, был зарегистрирован на личный номер Олифанта. Правый – это значит какое-нибудь полицейское дело, скорее всего – Беттередж или Фрейзер. Олифант отложил нож и вилку.

Из прорези выползала лента.

“ВАШЕ ПРИСУТСТВИЕ НЕОБХОДИМО НЕЗАМЕДЛИТЕЛЬНО В СВЯЗИ С ФБ ТОЧКА ФРЕЙЗЕР КОНЕЦ”

Олифант вынул из жилетного кармана немецкие часы, служившие еще его отцу, и отметил время. Убирая часы назад, он коснулся среднего из трех стеклянных колпаков. После смерти премьер-министра на этот аппарат не пришло еще ни одного сообщения.

* * *

Бригсомская терраса, куда вез его кэб, выходила на одну из новых, очень широких улиц – отважные строители испытывали почти сладострастный восторг, прорубая такие просеки в древних и почти еще не исследованных джунглях Восточного Лондона.

С первого же взгляда на “террасу” Олифант решил, что более унылого сооружения из кирпича и известки не было, нет и не дай бог если будет. Не жилые дома, а тюрьмы какие-то. Подрядчик, нажившийся на строительстве этих кошмарных чудовищ, должен был еще до окончания работ повеситься на дверях ближайшего кабака.

Да и все эти улицы, по которым ехал кэб – их только при подобных обстоятельствах и видишь, – широкие, унылые, безликие, словно и не знающие ни дневного света, ни самых обыкновенных прохожих. Начинало моросить, и Олифант сразу пожалел, что отказался от предложенного Блаем дождевика. А вот на двоих, околачивающихся у пятого дома, были черные плащи с капюшонами. Эти длинные просторные хламиды из провощенного египетского хлопка, придуманные в Новом Южном Уэльсе и снискавшие немало похвал в Крыму, были идеально приспособлены, чтобы скрывать такое оружие, какое – тут уж никаких сомнений – скрывала эта парочка.