Читаем без скачивания Гонители - Исай Калашников

— Перед тобой, опора веры, тень бога на земле, величайший владыка вселенной, покорно склоняю голову. Вот меч — отруби ее. Вот саван, выхватил из-за пазухи кусок ткани, бросил на меч, — укрой мое тело.

Осман поднял голову, ловя взгляд шаха. По его грязным щекам ползли слезы.

— Ты о чем думал, сын собаки?

— Злые люди ввергли меня в бездну заблуждений и повели по дороге непослушания. Но я раскаиваюсь и прошу: смилуйся! Пусть буду проклят, если замыслю худое!

Осман, как взбунтовавшийся правитель, заслужил казни, но как муж его дочери — снисхождения. Шах послал разыскать Хан-Султан.

— Твоя жизнь в ее руках.

Дочь, увидев мужа, вспыхнула, в больших глазах взметнулась ненависть, стиснув зубы, она пнула его в бок.

— Дождался, истязатель! — Голос сорвался на визг. — Кровопийца!

Иблис[38]!

— Прости меня, Хан-Султан! — Осман попытался поймать ее ногу. — Рабом твоим буду.

Она кричала, неистово колотила его кулаком по синей голове, пинала ногами в лицо. Джалал ад-Дин отодвинул ее, сердито сказал:

— Стыдись!

Шах велел увести Османа, строго сказал дочери:

— Подумай и скажи: жизни или смерти желаешь своему мужу?

— Он меня унижал перед неверной… Обижал… Я хочу ему смерти.

Джалал ад-Дин отвернулся от сестры, что-то сказал Тимур-Мелику, отошел в сторону. Шах подумал, что сын недоволен сестрой, а возможно, и его решением. Но теперь ничего изменить было невозможно. Он велел позвать своего главного палача Аяза. За огромный рост и нечеловеческую силу Аяза прозвали богатырем мира — Джехан Пехлеваном. Его огромные ручищи были всегда опущены и чуть согнуты в локтях, готовые любого стиснуть в смертельных объятиях. Один шах знал, сколько и каких людей отправил в потусторонний мир Джехан Пехлеван. Но это не омрачало жизни Аяза, у него была добрая улыбка и младенческий, ясный взгляд.

— Султан Осман — твой.

В ту же ночь владетель Самарканда был задушен. Вместе с ним были преданы смерти его первая жена и все близкие родичи.

Грабеж Самарканда продолжался три дня. На четвертый день к шаху пришли седобородые имамы с униженной просьбой остановить кровопролитие.

Шах смилостивился. И за три дня его воины взяли у самаркандцев все, что можно было взять. При малейшем сопротивлении они убивали любого. Погибло больше десяти тысяч. Да столько же было изувечено, искалечено.

Шах не спешил возвращаться в Гургандж, в покои своего дворца, где властвовал шепот, а не громкий голос. Он замыслил сделать Самарканд своей второй столицей, начал строить дворец и мечеть, каких не было ни в одном городе ни одного государства.

Отсюда же он намеревался пойти на хана Кучулука. Ему донесли, что Кучулук бросился было на выручку Османа, но опоздал и с дороги повернул назад, ушел в свои владения. От него прибыл посол с письмом. Хан пугал шаха монгольским владыкой, желал перед лицом грядущей грозы забыть старые распри, объединить силы… На глазах посла шах разорвал письмо. Он не боялся неведомого владыки степей, чье могущество скорее всего выдумка Кучулука.

Однако неожиданно слова хана как будто подтвердились. В кыпчакских степях появилось неведомое племя — меркиты. Они вроде бы уходили от преследователей — монголов. Во всяком случае, шах оставил Кучулука в покое к двинулся в кыпчакские степи.

Глава 4

Пара журавлей медленно тянула над серой весенней степью. Судуй достал из саадака лук и стрелу.

— Джучи, ты бери того, что слева, а я…

— Не надо, — Джучи отвел его лук.

— Боишься, что не попадем?

— Птицы летят к своим гнездовьям. Видишь, как они устали.

Судуй проводил взглядом журавлей. Они медленно, трудно взмахивали крыльями. Куда летят? Что их гонит через степи и пустыни?

— Мы как эти птицы… — сказал Судуй.

— Усталые?

— Не знаю… Но мне так не хотелось уезжать от своей Уки, от матери и отца…

— Мне тоже…

— Э, ты мог и остаться. Сказал бы отцу.

— Моему отцу не все можно сказать… Да и скажешь… — Лицо Джучи стало задумчивым…

— Вот когда ты станешь ханом…

— Молчи об этом!

— Почему? Ты старший сын. Кому, как не тебе, быть на месте отца?

Джучи наклонился, подхватил стебель щавеля, ошелушил в ладонь неопавшие семена, стал их разглядывать.

— Ты замечал когда-нибудь, что у каждого растения свое, на другое не похожее семя?

— Кто же об этом не знает, Джучи?

— Из семени щавеля вырастает щавель, из семени полыни — полынь. Так сказал мне однажды мой брат Чагадай.

Далеко впереди, то исчезая в лощинах, то возникая на пологих увалах, двигались дозоры, сзади, отстав от Джучи и Судуя на пять-шесть выстрелов из лука, шло войско. Весеннее солнце только что растопило снега, степь была неприветливо-серой, в низинах скопились лужи талой воды, желтой, как китайский чай.

Раскрыв ладонь, Джучи подул на бурые плиточки семян, они полетели на землю. Джучи наклонился, будто хотел разглядеть их в спутанной траве.

— Если земля примет эти семена, тут подымутся новые растения. Ты замечал, Судуй, самые разные травы растут рядом. То же в лесу. Дерево не губит дерево. Земля принадлежит всем… Травам и деревьям, птицам и зверям. И людям. Но люди ужиться друг с другом не могут.

— Травинке не много места надо, с ноготь. Дереву побольше. Лошади, чтобы насытиться, — еще больше. О человеке и говорить нечего. Ему простор нужен. Потому люди и не уживаются.

— Нет, Судуй, не потому. Мы уже скоро месяц, как идем следом за меркитами. А много ли встретили людей? Почему мы гонимся за меркитами?

— Они наши враги.

— Но почему враги?

— Кто же их знает! Горе они принесли многим. Моя мать до сих пор не может спокойно вспоминать, как была у них в плену. Если бы не Чиледу…

— А мы несем людям радость? — Джучи строго посмотрел на него.

— Ну что ты меня пытаешь, Джучи! Не моего ума это дело. Будь моя воля, я бы сидел в своей юрте, выстругивал стрелы, приглядывал за стадом или ковал железо.

Судуй не любил таких разговоров. Джучи тревожили какие-то неясные, беспокойные думы. А как ни думай, ничего в своей жизни, тем более в жизни других, не изменишь. Он всего лишь травинка. И любой ветер к земле приклонит, и колесо повозки придавит, и копыто ссечет. Ему казалось, что у Джучи жизнь совсем иная… Однако в последнее время сын хана все чаще затевает такие разговоры, все более печальными становятся его добрые глаза. Скорее всего опять не ладит с братьями. Уж им-то что делить? Все есть, всего вдоволь… А на Джучи они смотрят так, будто он хочет у них что-то отобрать. Джучи не из тех, кто отбирает, Джучи скорее свое отдаст.

От войска отделились несколько всадников, помчались к ним.

— Джучи, пусть они попробуют догнать нас. А?

Джучи оглянулся, подобрал поводья. Конь запрядал ушами. Судуй весело свистнул,

поднял плеть. Из-под копыт полетели ошметки грязи, прохладный ветер надавил на грудь. Всадники, скакавшие за ними, что-то закричали, но Джучи только усмехнулся. Лошади перемахивали с увала на увал, расплескивали в низинах желтые лужи. Вдруг впереди показался десяток дозорных. Они неслись навстречу, низко пригибаясь к гривам коней. Джучи и Судуй остановились.

— Вы куда? Там меркиты! — на ходу прокричали дозорные, но, узнав Джучи, осадили коней.

Подскакали всадники и сзади. Среди них был Субэдэй-багатур. Из-под нависших бровей он сурово глянул на Джучи, негромко сказал:

— Мы не на охоте…

— Знаю. Что прикажешь делать? — Джучи тоже насупился.

Он был недоволен, что отец поставил его под начало Субэдэй-багатура, но, кажется, впервые дал это понять. Субэдэй-багатур смотрел вперед, на серые горбы увалов, не поворачивая головы, проговорил:

— Я только воин. Ты сын нашего повелителя — кто осмелится приказывать тебе? Но за твою жизнь я отвечаю своей головой. Мне хочется, чтобы она осталась цела.

Субэдэй-багатур потрусил вперед. Постояв, Джучи направился за ним.

Судуй поскакал рядом. Все молчали. С одного из увалов увидели меркитов.

Они окружили себя телегами на плоском бугре, приготовились биться.

— Все. Теперь они не уйдут. — Субэдэй-багатур снял с головы шапку, поднял лицо к небу, что-то пошептал. — Повеление твоего отца мы выполним.

— А если бы не выполнили? — спросил Джучи.

— Как? — не понял Субэдэй-багатур. — Нам было сказано идти, если понадобится, на край света. И мы бы пошли. Когда начнем сражение?

— Зачем у меня спрашивать то, что надлежит знать тебе? Не думай, Субэдэй-багатур, что я хочу стать выше тебя. Но у меня есть просьба.

Предложи меркитам сдаться без сражения. Мы сохраним много жизней…

Субэдэй-багатур надвинул шапку на брови. Угрюмые глаза смотрели на меркитский стан. Джучи ждал ответа, неторопливо покусывая конец повода.

— Твой отец повелел: догнать, истребить. — Субэдэй-багатур пожевал губы. — Мы не можем нарушить его повеление. — Посмотрел на потускневшее лицо Джучи. — Но мы можем обождать до утра. Если меркиты не желают умереть в сражении, они придут просить пощады. Тогда посмотрим…