Мы стояли среди невысоких, но ветвистых сосен на склоне горы, по-кырымчакски называющейся Больной Медведь. В свете полной луны трава казалась почему-то синей. Пронзительно пахло смолой, горячей хвоей и морем. Там, внизу, спала Корсунь. Спала счастливая баба Устинья, получившая наконец свое счастье в лице деда Василия. Интересно, обнаружила ли она нехватку гривен? Спал счастливый рыбак Тимоха, удачно сбывший свою запасную лодчонку по цене трех коней. Спал толстый распорядитель холопьих рядов… не знаю уж, насколько счастливый. В полусотне шагов от нас не спал счастливый лазняк Игоряша – прикормленный Ученым Сыском, не имеющий необходимости искать каналы сбыта, избавленный от страха загреметь в темницу Уголовного Приказа. Конечно, у него дырка схлопывается – это печальный прогиб линии. Зато он успел выгодно ее продать Сыску – это радостный подъем. В сумме – абсолютный нуль. Идеал.
А еще ниже плескалось счастливое Синее море, не знающее, что на самом деле оно Черное.
– Видишь ли, Андрей, – задумчиво протянул боярин. – Ученый Сыск должен учитывать любую возможность… Любую. Даже то, что последники правы.
Пронзительно трещали цикады, тоненько кричали в кустах птицы. Но я тогда не слышал звуков ночи – меня обволокла горячая, вязкая тишина.
– Да, – повторил боярин. – Может, и впрямь ваш шар особенный. Может, последники и правы, что у тебя душа как-то иначе устроена, что она не была в прежних шарах и после смерти не уйдет в новые. А если душа не движется по цепи шаров, подчиненных закону Равновесия, – значит, этот закон над ней не властен. И тогда, выходит, у тебя вообще нет линии. Твоя радость не обязана уравновеситься бедой, твое невезение не сменится в обязательном порядке удачей. А за то время, что ты у нас провел, душа твоя успела уже обрасти какими-то связями с другими душами. С теми, кого ты любил, ненавидел, кого боялся или жалел – словом, кто не был тебе безразличен. Конечно, ритуал связывания действует гораздо сильнее, души не просто тянутся друг к другу, подобно сродненным кристаллам, а обретают новые свойства. Но в какой-то мере и обычная связь может изменять душу. Понимаешь, что это значит? Если ты здесь умрешь – то все те, с кем был связан, изымаются из цепи перерождений. Они уже не подчиняются закону Равновесия, у них исчезают линии, и значит, ничьи линии они уже не способны изменить.
– Но это же только если последники правы! – вскричал я. – А ведь на самом деле они верят в полную чушь! Это же очевидно!
– Тебе – очевидно, а я по роду службы не должен легкомысленно отметать самые невероятные предположения, – усмехнулся Александр Филиппович. – Мы должны предусмотреть все. А кроме того… Пускай они и заблуждаются. Но сами-то искренне в это верят. Ты понимаешь, что это такое – тысячи людей, убежденных, что теперь над ними не властно Равновесие, что можно уже не блюсти линию, что за удовольствие не придется платить болью и что заботиться о народной линии поэтому уже невыгодно? Представь, как сотни людей добровольно ложатся в ритуальные круги… искренне веря, что у них обновленные души и что своей смертью они обновят тех, кто поверил им. Подумай, что начнется в княжестве, да и в других странах Учения. Десятки тысяч оторв… И ведь не всем из них свобода нужна, чтобы рисовать картинки или писать стишки. Если от зверолюдства людей станет удерживать только писаный закон, а не представления о должном и недолжном… тогда нас захлестнет волна Лыбиных и Торопищиных. И как, по-твоему, ее остановить? Только кровью, Андрей. Только кровью…
Он замолчал. Все было уже сказано. Не о чем спорить. Я могу быть спокойным – меня отпускают. Там, чуть повыше, в сосновом лесу, раззявила пасть небольшая пещерка с железной дверью в дальней стене. Игоряша откроет ее мне, даст последние советы – и пешком до города Санкт-Петербурга с факелом в руках. Не свет-факел, обычный – незачем тащить в наш мир чужие технологии.
– Ну, тебе пора, – сказал боярин. – Иди, Андрей. Ровной тебе… – он осекся. – Ну, ты понимаешь. Да, вот еще что, – спохватился он. – Ты ведь попал в наш шар из-за того, что тебя обманули, посулили работу и деньги… Было бы несправедливо не возместить. Вот, держи, – он протянул мне небольшой сверточек.
– Что это? – не понял я.
– Здесь деньги твоего шара… Лазнякам ведь нужно иметь запас, не в любой же момент удобно бывает обменивать камни и золото… Я не знаю ваших цен, но мне сказали, этого хватит.
…Да, Ученый Сыск не поскупился. Выбравшись из цепких зарослей шиповника, я оглянулся – вроде берег пустынный – и развернул тряпицу. Тридцать бумажек с портретом президента Франклина и десять наших российских пятисоток. Будет чем расплатиться с Жорой… Хотя представляю, какие проценты он накрутил мне за год…
Теперь главное – не нарваться на ментов. Паспорта же с собой нет, в Москве остался паспорт… равно как и студенческий. Впрочем, выгляжу вроде прилично… Наркотиков и оружия с собой нет… если не считать Алешкиного подарка, кустарного ножика. Но рисковать все же не стоит. Не для того я вернулся домой, чтоб огрести статью за ношение холодного оружия.
Вот так, размахнуться посильнее – и метнуть в кусты. Пускай через пятьсот лет археологи найдут, пускай ломают умные головы. А что память о мелком… да я и так не забуду.
Сейчас надо подняться повыше, сообразить, как выйти на какую-нибудь улицу… Судя по всему, это питерская окраина. Взять тачку до Московского вокзала… Стоп! Паспорта нет… билеты не продадут. Значит, электричками. Там гляну схему, соображу, где пересаживаться… А то, может, и междугородные автобусы ходят… там, наверное, документ не спросят. Где же тут у них автовокзал?
Я шел по ночному Питеру, налетевший с залива ветерок шебуршил мне волосы. Впереди были улицы с троллейбусами, фонарями, рекламами шампуней и жизни, от которой надлежало брать все. Впереди были радость и слезы, разборки с Жорой и, весьма вероятно, – осенний призыв.
А позади – Великое княжество словенское… Там – последники, которые ждали от меня подвига… да вот беда, я не герой, я просто Чижик. Там – те, с кем я был связан ниточками, невидимыми, но оттого ничуть не менее реальными. Буня, Алешка, баба Устя, Лена… Лена… которая и вправду любила меня. В которой жил мой сын. Которого уже не будет.
Я шел по ночному Питеру – и белая ночь казалась мне черной ночью.
