конфискация вещей преступной «аристократки» обогатила революционное правительство одним платьем, двумя нижними юбками, двумя парами чулок и несколькими косынками.
После смерти госпожи д’Армон, случившейся в 1782 году, отец поместил Шарлотту на воспитание в монастырь Богоматери в Кане. К этому времени характер девушки вполне оформился. Её воспитательница госпожа Понтекулан обрисовала его следующим образом: «Эта девочка беспощадна к самой себе; никогда не жалуется она на страдания, и надо угадать, что она больна, — так твёрдо переносит она самую сильную боль». Эти слова заставляют подозревать, что в многолюдной семье (у четы д’Армон было пятеро детей) Шарлотта была очень одинока.
Воображение юной монастырской воспитанницы в равной степени волновали мистические тайны Креста и тайны монастырской библиотеки; последние, возможно, чуть больше. Сочинения аббата Рейналя, Боссюэ, Плутарха, Корнеля сменяют друг друга на её ночном столике; «Общественный договор» и «Исповедь» Руссо были прочитаны ещё дома. Как у всякой сильной души, современность вызывала у Шарлотты отвращение. Деяния древних казались ей свободными от пошлости и мелочности, которые она видела в своих соотечественниках. «Как мало в наше время истинных патриотов, готовых умереть за отечество! — восклицает она в одном из писем. — Почти везде эгоизм!»
Презрение к современникам приобрело у неё крайние формы. Госпожа Маромм, близко знавшая Шарлотту, пишет: «Ни один мужчина никогда не произвёл на неё ни малейшего впечатления; мысли её витали совсем в другой сфере. К тому же я утверждаю, что она менее всего думала о браке. Она отвергла несколько прекрасных партий и объявила о своём твёрдом решении никогда не выходить замуж».
Обетом безбрачия Шарлотта окончательно порвала с настоящим, с действительностью. Она предпочитала жить в мире своих грез. Её мыслями и чувствами полностью завладела суровая доблесть античности; культ родины, республики и самопожертвования сделался её религией. Шарлотта заимствовала у Корнеля девиз: «Всё для отечества». Героическая мономания служения родине, служения несколько жутковатого, в котором нет места ничему личному, ничему будничному, рано развила в ней необыкновенную серьёзность и сосредоточенность. Шарлотта говорила мало, думала много; случалось, что она вздрагивала, словно очнувшись, когда с ней заговаривали.
Гражданка Кордэ
Революция оборвала последние духовные связи Шарлотты с семьёй. Господин Кордэ д’Армон, сделавшийся депутатом провинциального собрания, ограничил свою революционность рамками конституционной монархии, хотя и требовал скорейших реформ законодательства и всего феодального порядка в духе новых идей. Шарлотта же сразу приняла сторону республиканцев. Правда, и в их среде она держалась особняком. Начавшиеся гонения на Церковь возбуждали в ней негодование. Республиканизм и религиозность мирно уживались в ней. Впрочем, подобные противоречия в страстных натурах, подобных Шарлотте, только делают их человечнее и симпатичнее в наших глазах. Неуклонная последовательность в убеждениях вопреки голосу сердца иссушает душу и приводит разум к безумию.
Декретом 13 февраля 1790 года в стране были закрыты монастыри. Шарлотта возвратилась из аббатства к отцу в Аржентон. Она пробыла здесь недолго. Господин д’Армон, не имея возможности содержать детей на собственные средства, вскоре отослал её в Кан к одной из родственниц, старой тётушке госпоже Бреттевиль. Там Шарлотта встретила поначалу очень холодный приём: тётка приняла её за самозванку. Госпожа Левальян, соседка и подруга госпожи Бреттевиль, получила поручение дознаться, кем на самом деле является нежданная гостья и что ей нужно. Первая беседа только усугубила подозрения. «Она ничего не говорит, задумчива и замкнута в себе, — делилась посредница своими впечатлениями с госпожой Бреттевиль. — Какие-то мысли поглощают её. Не знаю почему, но она меня пугает, точно замышляет что-то недоброе».
Недоразумение скоро прояснилось, Шарлотта сблизилась с обеими старушками и очаровала их. «Я не могу больше жить без неё, — признавалась тётка. — В ней какая-то чарующая смесь энергии и кротости. Это сама доброта в соединении с правдивостью и тактом».
Из своих сверстниц Шарлотта подружилась с мадемуазель Левальян и мадемуазель Фодоа, отец которой был роялистом. В его доме возникали частые и жаркие споры о политике, в которых Шарлотта в одиночестве отстаивала свои взгляды. Во время одного из таких столкновений она воскликнула:
— Прекрасные времена древности воспроизводят образ великих республик! Герои тех времён не были людьми пошлыми, как наши современники, они стремились к свободе и независимости. Всё для отечества, для одного отечества!
— Но послушать тебя, подумаешь, что ты республиканка, — укоризненно возразила ей госпожа Левальян.
— Почему бы и нет? Если бы только французы были достойны республики!
— Что ты! А короли, помазанники Божий, разве ты их отвергаешь?
— Короли созданы для народов, а не народы для королей.
В другой раз, за обедом в честь отъезда в Кобленц[62] старшего сына господина Фодоа хозяин и гости подняли тост за короля и встали. Шарлотта не притронулась к бокалу и осталась сидеть. Турнели, племянник госпожи Бреттевиль, уезжавший вместе с сыном Фодоа, сделал гневное движение и обратился к ней:
— Почему же ты отказываешься пить за здоровье короля, такого хорошего, такого добродетельного?
— Я верю, что он добродетелен, — ответила Шарлотта, — но слабый король не может быть хорошим королём, он не способен предотвратить несчастья своего народа.
Однако грезить о возрождении доблестей античного республиканизма становилось с каждым днём все труднее. Хотя террор ещё не был провозглашён и узаконен, произвол революционной черни уже захлестывал страну. Нормы человеческой морали были попраны давно, теперь фанатизм революционеров всё чаще обрушивался на законы Божеские.
В апреле 1792 года в Версоне, деревне, расположенной неподалёку от Кана, местный кюре отказался приносить обязательную конституционную присягу. Часть крестьян поддержала его. На усмирение мятежников была послана Национальная гвардия Кана с двумя пушками. Дело кончилось кровопролитием и победой революционеров.
Это событие потрясло Шарлотту, показав ей, что — как она и опасалась — французы недостойны республики. Её письмо подруге с сообщением об этой резне свидетельствует о повороте в её умонастроении: «Вы спрашиваете, что случилось в Версоне? Совершились возмутительные насилия: 50 человек убиты, избиты; женщины изнасилованы… Кюре успел спастись, бросив на дороге покойника, которого везли хоронить… Приход тотчас преобразился в клуб; праздновали новообращенных, которые выдали бы своего кюре, если б он к ним вернулся. Вы знаете народ — его можно изменить в один день.
