горячо молился о здравии рабы Божьей Анны, но и молитва как-то не доходила до сердца на этот раз, не могла перебить тревожного ожидания беды.
Много лет спустя Варфоломей, к тому времени старец Сергий, так развил в себе эту способность угадывать грядущую человеческую судьбу, что уже ни разу не обманывался в предчувствиях своих. Близкая смерть или тяжкое несчастье, увечье ли, плен, болезнь виделись ему заранее, как бы написанными на челе человека, и даже сроки несчастий он мог предугадать и называл довольно точно. (Свойство нередкое у людей тонкой духовной организации, хоть и не объясненное до сих пор наукой.) О своих предчувствиях Варфоломей не говорил никому. Только внутри себя во все эти последние месяцы как бы сжимался весь, собирался в комок, словно ожидая удара.
Сама Нюша ничего такого не подозревала: была весела, ровна, хлопотливо готовила свивальники и сорочки будущему младеню. Она уже и ходила тяжело, переваливаясь, точно утка.
Осенние ветры сушили и вымораживали землю. Сухой серый ольховый лист на утренниках хрустел под ногой.
Роды прошли благополучно, – так повестила ему Никодимиха (Варфоломей как раз возвращался из лесу). Безумная надежда на то, что он и ныне сумел ошибиться, билась в нем, когда он взбегал по ступеням Стефанова терема. Но с первого же взгляда на брата, на его потерянное, смятое лицо, на хмурую Катерину, что сидела ссутулясь у постели роженицы, Варфоломей понял, что дело плохо. Нюша лежала вся в жару, румяная, почти красивая, и не узнавала никого. У нее тотчас после разрешения от бремени началась родильная горячка.
Прибежала мать, вызывали ворожею и Секлетею, знахарку. Больную обмывали, поили травами, заговаривали – не помогало ничего.
Гадали, что делать с младенем (Нюша опять принесла мальчика). То ли искать кормилицу, то ли выпаивать ребенка козьим молоком из коровьей титьки? Спор разрешила Катерина, сама недавно родившая, которая решительно унесла ребенка к себе:
– Выдумают, тоже, кормилицу! Кака еще и придет, поди их разбери! – сердито проговорила она, – у меня самой молока хоть залейся! Надо – и троих выкормлю!
Потянулись томительные часы, дни, когда Нюша была между жизнью и смертью. Жар наконец спал, и она пришла в сознание, но таяла, как свеча. Женщины, сменяясь, не отходили от больной. Варфоломей, забросив все дела, тоже сидел у Нюшиной постели в очередь с братом. Ему было тяжелее, чем Стефану. Он знал, что это конец.
Нюша то плакала, то жаловалась, просила помочь, капризила, словно малое дитя. Несколько раз просила принести ребенка, даже брала на руки. Слабым голосом прошала у Стефана:
– Как назовем?
Посчитав сроки, Стефан назвал несколько святых. Остановились на Иоанне.
– Ванятка! – тоненьким детским голоском прошептала Нюша и попробовала улыбнуться.
Варфоломея она, когда он приходил, брала за руку и подолгу не отпускала, не позволяла отходить. А когда он сменялся, упрекала шепотом:
– Покидаешь, да?
– Стефан придет! – отвечал Варфоломей.
– Степан… – Нюша прикрывала глаза.
День ото дня ей становилось все хуже. Похоже было, что и крестить ребенка придется уже без матери…
Варфоломей пытался всячески разговорить, успокоить Нюшу, обещал скорое выздоровление. Она слушала, и непонятно было – верит или нет? Верно, ей очень хотелось верить, что так и будет.
…В этот день Варфоломей припозднился с делами и, когда подходил к Стефанову дому, невольно ускорил шаги. Стефан стоял на крыльце и ждал брата.
– Тебя зовет! – выговорил он хмуро.
– Очень плоха? – вопросил Варфоломей. Стефан, не отвечая, махнул рукою и пошел как-то вкось, деревянно шагая, в глубь сеней.
Нюша лежала тихая-тихая, почти не дыша. Ему показалось даже, что она спит. Но Нюша, заслышав шаги, тотчас открыла глаза.
– Ты один? – Варфоломей кивнул и уселся на скамеечку, рядом с постелью, нашаривая исхудалые Нюшины пальцы.
– Сейчас Катя придет, – сказала Нюша без всякого выражения и замолчала. Пальцы ее были холодны и даже не ответили на его пожатие. Он вздумал было вновь утешать ее, но Нюша слабо, как отгоняя муху, отмахнула головой и спросила, глядя мимо него, в пустоту:
– Скажи… Не обманывай только! Я умру?
Варфоломей склонился к постели, беззвучно зарыдав. Когда-то он так же точно не мог соврать умирающей маленькой девочке. Но сейчас ему было тяжелее во сто крат.
– Да, – прошептал он. Нюша с трудом подняла руку и огладила его разметавшиеся кудри.
– Не плачь! – сказала она. – Мы встретимся с тобою там, да?
– Да! – захлебываясь слезами, не подымая лица, отмолвил он.
– Я была такая глупая! – задумчиво протянула она, – глу-у-упая, глупая! Больше такая не буду… Помнишь, ты мне сказывал про Марию Египетскую? Мне надо было вместе с тобою уйти в монастырь! Ну, не вместе, а где-нибудь рядом… И приходить к тебе на исповедь каждый год. Нет, каждый месяц! Или лучше по воскресным дням… Ой! Кто там? – испуганно выкрикнула она, уставясь в темный угол.
– Никого нет! – отмолвил Варфоломей, невольно поглядев туда же.
Нюша говорила все торопливее и торопливей и уже явно начинала заговариваться. Темно-блестящий взгляд ее сделался недвижен, а рука заметно отеплела. У нее подымался жар…
Как давно это было уже! И словно все повторяется вновь: Стефан, испуганный, стоит за дверями, а она – девочка Нюша – умирает у него на руках…
Хлопнула дверь. Катя от порога спросила:
– Жива?
– Жива еще! – помедлив, ответил Варфоломей и прошептал тихо, самому себе: – Еще жива…
В комнату постепенно собирались женщины. Вошла мать. Потом попадья.
Нюша бредила, взгляд ее сделался мутным, она уже вряд ли
