– Как вас звать?
– Оля, – девочка присела в грациозном реверансе.
– Кашпарек, – буркнул мальчик.
– Что за имя такое? Откуда?
– Это вроде клички, кукла из балагана, – поторопилась объяснить Оля. – По-русски выходит как бы Петрушка. А настоящего своего имени Кашпаречек либо не помнит, либо уж говорить не хочет.
– Откуда ж вы взялись-то?
– Я отца не знаю, а мама моя в людях стирала, и гладить брала, – охотно начала рассказывать Оля. – Мы в Калуге жили, на Воскресенской улице, в полуподвале. В нашей комнате было три окна и там все время ноги ходили, мне нравилось на них смотреть – они все такие разные, и вроде как отдельно от своих хозяев. Я тогда придумывала, как будто это они все парами на бал идут. Левая нога – дама, а правая – кавалер… Мамочка хорошо стирала, и гладила, и крахмалила, у нее много заказов было, и жили мы хорошо – белый хлеб ели, колбасу, и лент у меня разноцветных была целая коробка. А потом мамочка умерла – прямо вот так стояла за доской с утюгом и повалилась… Я-то к ней кинулась, зову, зову, трясу ее, плачу, а у нее глаз закатился, как такая бусина большая… – из Олиных прозрачных глаз скатились на алебастровые щеки легкие слезинки. – … Потом я не помню… Мамочку куда-то увезли… а следом уже вижу, как барыня важная ругается, что блузка ее любимая погибла… утюг-то, как мама упала, так и остался… и спрашивает, кто ей возместит… Хозяйка все спрашивала меня, есть ли у нас родственники, и хотела меня наутро в приют свести, а я подумала, как же я там без мамочки буду, вечером оделась и ушла. Шла, шла, потом к Оке вышла… Тут дождь пошел… Я спала где-то, потом опять шла, и голова была такая, как будто прозрачная совсем. Мне все казалось, что я прямо к мамочке иду, и еще немного, и дойду совсем. А после уже очнулась в сарае каком-то. Там Кашпарек с дедкой на железном листе лепешки жарили…
– Так. А ты, выходит, с эдакой-то кличкой, из театральных людей? – обратилась Люша напрямую к Кашпареку. – Но из каких же краев?
– Из Праги. Там родился я, – Кашпарек говорил по-русски почти правильно, с чуть заметным шепелявящим акцентом. Но сам акт свободного говорения давался ему с трудом: каждое слово как будто силой продавливалось между узких, плотно сомкнутых губ.
– И как же в Россию попал? – Люша хотела знать всю историю мальчика, и умерять свое любопытство ради чувств маленького акробата она ни в коей мере не собиралась.
– У моего отца был театр. Маленький. Семейное дело. Еще прадед марионеток водил. Два брата и их жены. Потом моя мама умерла, отец с кем-то в Праге поссорился, и мы стали ездить. Я помню хорошо уже тогда, как мы в разных городах выступаем. Лодзь, Гомель, Смоленск… Я тоже работал, как себя знал. Мы на восток шли, отец сказал, там люди добрее. Но это неправда. Он от себя бежал, у него злость внутри была. И еще дядина жена… ей как будто одного брата мало было. Стравливала для забавы их. Театр. А потом то ли утонула, то ли утопилась она, никто не узнал, как было. А дядька отца ломом убил, и сам в полицию сдался…
– Какие милые люди! – сплетя пальцы, воскликнула Люша. – Нашего писателя Достоевского на них не хватает!.. А что же ты?
– Сначала я сам выступал. Не только акробат я, еще куклу могу водить. Кашпарек тот самый, от прадеда достался он, а мама его починила для меня. Пока тепло было, мне подавали хорошо люди добрые. А потом дедку-шарманщика встретил я, и стали мы вместе жить и ходить по дорогам…
Люша склонила голову, охватила острым взглядом щуплую фигурку мальчика.
– Всю вашу амуницию после смерти дедки хозяин забрал. Но ведь тезку-Кашпарека ты ему оставить никак не мог. Это прадедово наследство и от матери память…
Быстрым, почти неуловимым движением Кашпарек вытащил из-за пазухи пригоршню разноцветных тряпок, встряхнул ее, бросил на пол, что-то перехватил, повел свободной рукой, и тряпки вдруг ожили, превратились в коротконогого человечка с длинным чернявым лицом и лукавыми глазами. Человечек потянулся, как будто разминая затекшие члены, и неожиданно пропел страстным и низким голосом, идущим как будто из угла комнаты:
– Братья-други, счастьем жизни опьяняйтесь!Наше все, чем до сих пор владеет враг!Пролетарии всех стран, соединяйтесь!Солнце в небе, солнце красное – наш стяг!
(стихи – Н.М.Минского, написаны в 1905 году, – прим. авт)
– Кашпаречек! Ну зачем ты опять?! – с горестным упреком воскликнула Оля.
Люша изумленно-весело подняла брови, а Капочка, до сих пор смирно сидевшая в углу на стуле, радостно охнула, засмеялась и захлопала в ладошки.
Марионетка тут же повернулась к девочке, простерла ручки в ее сторону и визгливо зачастила:
– Ты – красавица-девица,Я – урод, лишь подивиться,Ты живешь в тепле и неге,Я ночую под телегой,Любит всех лишь Боже наш…А ты мне монетку дашь?
– Мамотька, мамотька, дай, дай ему денюшку! Сколее!
Капочка соскочила со стула и от нетерпения затопала ножками.
– Сама, коли желаешь! – Люша достала из кармана кошелек и выдала дочери полтинник. Капочка с нескрываемой опаской приблизилась к подрагивающей от нетерпения марионетке и издалека протянула монету. Кукла вдруг подалась вперед, широко распахнула рот и, подпихнув рукой, спрятала полтинник за щеку.
– А-а-х! – всхлипнула от восторга Капочка.
– Спасибочки вам, – прошепелявил Кашпарек и низко поклонился, коснувшись пола раздвоенным колпачком.
* * *
– Я бы отравила их, что ли, – задумчиво сказала Атя брату, рассеяно почесывая шелковистый загривок Феличиты. – Разве Лизу попросить яду сделать?
– Да зачем тебе?! – удивился Ботя. – Что в них? Ребята как ребята. Кукла у Кашпарека и вправду забавная…
– Ты дурак и не понимаешь. Добрый дурак, – уточнила Атя. – Люшика теперь в них играть будет, а нас – побоку. Ей же все равно – с кем. Капка – родная, это особ статья. А эти – интереснее нас, разве не видишь? Она хорошенькая, как картинка в журнале, а он со своей куклой разными голосами говорит… И как они вместе прыгать могут, и пирамиду делать – ты видел? Это – театр, то, что ей всегда надо, не твои улитки потрошеные, от которых всем блевать охота, кроме Аркадия Андреевича… Но где он, и что ему до нас дела, если он и Люшике-то на письма едва отвечает…
– Выдумываешь ты, Атька, все, – пробурчал Ботя, снова склонившись над томом Брэма, посвященным земноводным, который он со всей тщательностью изучал еще с осени (Атя любой текст читала бегло и с выражением, но отказывалась писать, Ботя, напротив, читал медленно и с трудом, зато писал правильно и красиво). – Охота тебе.
