Когда жеребца привели, это и впрямь оказался Первый Конь в Поднебесной!
(Из гл. 8 — «О совпадениях»)
Горы Тайхан и Ванъу, в семьсот ли окружностью, в десять тысяч жэнь [479]высотою, помещались поначалу к югу от Цзичжоу, [480]— севернее Хэяна. [481]
Простак с Северной горы жил там же, напротив. А было ему уже под девяносто. Устав карабкаться по горным перевалам, совершать дальние обходы и делать крюки, он собрал как-то своих домашних и стал совещаться:
— А что, если приналечь да срыть эти горы до основания — чтобы открылась прямая дорога на юг Юйчжоу, [482]аж до самой реки Ханьшуй? [483]
Все дружно согласились, но жена Простака усомнилась:
— С твоими силами не одолеть и холмика Куйфу — тебе ли сладить с этакими горами! Да и куда девать землю и камень?
— Будем сбрасывать в залив Бохай — севернее отмели! — отвечали ей.
И, взяв с собой троих сыновей и внуков покрепче, Простак принялся ломать скалы, рыть землю и перетаскивать ее в корзинах к заливу Бохай. У соседки-вдовы из семейства Цзинчэн был сын, едва успевший сменить молочные зубы, — он тоже примчался на помощь. Зима сменилась летом, а обернуться до залива и обратно успели только один раз.
Умник с Речной Излучины, подсмеиваясь, отговаривал Простака:
— Ну и дурень же ты! В твои-то годы да с твоими силами — да ты в горах песчинки не сдвинешь с места, не говоря уж о земле и о камнях!
Простак вздохнул:
— А ты так туп, что разумеешь хуже малого ребенка — мальчонка-сирота и то умней тебя. Я умру, а сыновья останутся, а у сыновей еще народятся внуки, а у внуков тоже будут сыновья, а у тех — свои сыновья и внуки; так и пойдут — сыновья за сыновьями, внуки за внуками — и не будет им конца и переводу. А горы-то уже не вырастут — так чего же горевать, что я не успею их срыть?
Умник так и не нашелся, что ответить.
Горный дух, начальник над змеями, прослышав об этом, испугался, что старик не отступится, и доложил обо всем Небесному Владыке. Владыка, тронутый простодушием старика, повелел двум духам из рода Муравьев-Великанов перетащить горы на себе: одну — на северо-восток, другую — на юг Юнчжоу. С той поры от самого юга Цзичжоу и вплоть до реки Ханьшуй нет больше горных преград.
(Из гл. 5 — «Вопросы Тана»)
Из книги «Чжуан-цзы» [484]
Перевод В. Сухорукова
Однажды Чжуан Чжоу приснилось, что он бабочка: он весело порхал, был счастлив и не знал, что он — Чжоу. А проснувшись внезапно, даже удивился, что он — Чжоу. И не знал уже: Чжоу ли снилось, что он — бабочка, или бабочке снится, что она — Чжоу. Ведь бабочка и Чжоу — совсем не одно и то же. Или это то, что называют превращением?
(Из гл. 2 — «О равенстве вещей»)
Болотный фазан через десять шагов поклюет, через сто — напьется, а в клетке жить не хочет, хотя и сыт — а все как-то не то!
(Из гл. 3 — «Искусство жить»)
Когда скончался Лао Дань, [485]Цинь И, соболезнуя о нем, простонал трижды и вышел. Ученики спросили!
— Разве вы не были другом Учителя?
— Был, — сказал Цинь И.
— А если так, то можно ли оплакивать его подобным образом?
— Можно, — ответил Цинь И. — Я было думал, что вы и впрямь его ученики, теперь же вижу, что — нет. Когда я пришел сюда с соболезнованием, то увидел, что старики оплакивают его, как сына, а молодые плачут по нем, как по матери. Собравшись здесь, они уже не могли удержаться от слез и стенаний. Но это ведь значит — противиться Небу, отойти от Истины, забыть о своем предназначении: в старину это называлось «грехом непослушания». Время пришло — Учитель родился; настало время уйти — Учитель покорился. Если смириться со своей участью и покориться неизбежному — к вам не найдут доступа ни радость, ни печаль: в старину это называлось «освобождением из петли».
(Из гл. 3 — «Искусство жить»)
У коня есть копыта — чтоб ступать по инею и снегу, шерсть — чтобы уберечься от ветра и стужи; он щиплет траву и пьет воду, встает на дыбы и скачет — в этом истинная природа коня. Не нужны ему ни высокие башни, ни богатые хоромы.
Но вот появился Бо Лэ и сказал:
— Я знаю, как укрощать коней.
И принялся их прижигать и клеймить, стреноживать и взнуздывать, подстригать им гриву и подрезать копыта, приучать к стойлам и яслям. Из десяти коней подыхало два-три. А он морил их голодом и жаждой, гонял рысью и галопом, учил держать строй, терзал удилами спереди, грозил кнутом и плетью сзади — и коней стало подыхать больше половины.
— А я, — сказал Гончар, — знаю, как обращаться с глиной: круги делаю — строго по циркулю, квадраты — по угломеру.
— А я, — сказал Плотник, — знаю, как управляться с деревом; кривое — подгоняю по крюку, прямое — выравниваю по отвесу.
Но разве природа дерева и глины — в том, чтоб подчиняться крюку и отвесу, циркулю и угломеру! Однако умельцев славили из поколения в поколение, повторяя: «Бо Лэ умел укрощать коней, а Гончар и Плотник знали, как управляться с глиной и с деревом».
Такую же ошибку совершают и те, кто правит Поднебесной. Те, кто умел ею править, — поступали не так.
Природа людей постоянна: они ткут и одеваются, пашут и едят, — это можно назвать общими их свойствами. Единство и равенство — естественное их состояние. Вот почему во времена Высшей Добродетели их поступь была степенна, а взгляд — сосредоточен. В те времена в горах не было дорог и тропинок, а на реках — лодок и мостов; все живое держалось вместе, не зная границ; птицы и звери бродили стаями, а трава и деревья росли, как им вздумается. Зверя и птицу можно было водить на веревочке, можно было, взобравшись на дерево, заглянуть в гнездо к вороне или сороке. Тогда люди жили вместе с птицами и зверьми, были родней всему живому — где уж им было знать о низких и о благородных! Все были равно невежественны — и добродетель их не оставляла; в равной мере не знали желаний — и были просты и естественны. Так, живя в простоте и естественности, народ сохранял свою природу.
Но вот явились мудрецы, выдавая свои потуги — за «добро», свои ухищрения — за «долг», — и в Поднебесной родились сомнения. Беспутство и неистовство стали выдавать за музыку, а мелочные правила — за обряды, — и в Поднебесной начались раздоры. Разве можно вырезать жертвенный кубок — не калеча дерева? Разве можно выточить скипетр — не губя белой яшмы? Как научить «добру» и «долгу» — если не отрешиться от Пути и Добродетели? Как научить обрядам и музыке — если не поступиться естественными чувствами? Разве можно создать узор — не перемешав пяти цветов? Разве можно построить шесть ладов [486]— не смешав пяти звуков? Когда ради утвари калечат дерево — в этом повинен плотник; когда ради «добра» и «долга» забывают о Пути и Добродетели — в этом повинны мудрецы.
Живя на воле, кони щипали траву и пили воду. Радуясь — ласкались, сплетаясь шеями, осерчав — лягались, повернувшись задом. Только это они и умели. Когда же на них надели хомут да нацепили им на морду полумесяц — они выучились злобно коситься и выгибать шею, грызть удила и рвать поводья. Это Бо Лэ научил их лукавить и буйствовать, — и в этом его преступление…
В Хэсюевы времена [487]народ жил, не ведая, чем бы ему заняться, ходил, не зная, куда бы ему пойти; с полным ртом, с тугим животом гулял себе и радовался. Только это он и умел! Но явились мудрецы и начали насаждать свои обряды и музыку — дабы с их помощью исправить Поднебесную, стали превозносить «добро» и «долг» — дабы умиротворить сердца в Поднебесной. С тех-то пор народ и бросился без удержу за знаниями и за наживой, — и повинны в этом — мудрецы!
