И оно разразилось.
Раздался громкий рокот, всколыхнулось морское дно. Небо раскололи молнии, на поверхности океана вздулись пузыри. Вздыбились волны, крутые и белые, с грозным ревом пошатнулась земля. Глубинная дрожь опрокинула людей; с крыши Храма посыпалась черепица.
Мирани, с трудом поднявшись на колени, откинула волосы с лица и удивленно поглядела в море.
Океан распался надвое. Из его глубин к небу медленно поднимался указательный палец. Потом над поверхностью возделась гигантская рука, увешанная водорослями. С грохотом, подобным грому в разгар бури, с морского дна поднялась исполинская статуя. Она простерла беломраморные руки, лицо ее было спокойно и непроницаемо, рельефные глаза смотрели сурово. Со складок ее платья стекала вода, вслед за ней с океанского дна тянулись крабы и морские анемоны, в мраморных кудрях запутались и бились целые косяки рыбы. В ревущих волнах прыгали дельфины, кричали чайки; люди на берегу падали ниц, цепляясь за землю, уходящую из-под ног.
Исполинская статуя высилась над гаванью, простирая руки навстречу восходящему солнцу. Она стояла по колено в воде, а голова уходила в грозовые небеса. По плечам струилась пена. Громадные волны играли подолом ее туники, заливали берег, опрокидывали корабли, и люди в ужасе прыгали в воду с накренившихся бортов.
Мирани не могла отвести глаз от удивительного зрелища. Небеса и море кипели яростью богини. Громадные волны обрушились на верфь, смыли ее, наводнили низкие улицы. С треском рассыпались в прах недостроенные корабли. Девушка обернулась к Аргелину.
— Что ты наделал! — закричала она.
Ее слова потонули в грохоте грома. Ветер трепал волосы, развевал тунику. Аргелин, шатаясь, повернулся к Порту, увидел, как гнев Царицы Дождя выламывает камни из крепостных стен, рушит дома, и ворота, уничтожает катапульты.
Он холодно рассмеялся.
— Она требует жертвы, — сказал он так тихо, что Мирани его едва расслышала. Потом посмотрел на Алексоса, цепляющегося за остатки маяка. — Архон обязан, если надо, отдать жизнь за свой народ.
Девушку охватил ужас.
— Нет! — закричала она, схватив руку генерала. Шакал вытащил меч, но было поздно.
Аргелин уже крепко держал мальчика и они катились по земле, а сверху их уже захлестнула волна; но Алексос вырвался, схватил чашу, выставил ее перед собой, как щит. Аргелин с размаху налетел на чашу, ее острый край врезался ему в грудь. Скорпион упрямо карабкался вверх по мокрому металлу. Аргелин смотрел на Алексоса; они с двух сторон держали бронзовую чашу, как будто между ними находился целый мир.
— Следующая статуя в череде Архонов будет моей, — тихо произнес Аргелин.
В ответ ему зарокотал гром.
Генерал, словно бросая вызов всему миру, сунул руку в чашу.
Алексос задрожал всем телом, его глаза наполнились слезами.
— Напрасно ты так.
— Вот именно. — Скорпион выгнул хвост и вонзил жало в пальцы Аргелину. Тот даже не поморщился. — Я всегда поступаю по-своему, Архон. Я решил сойти с дороги. И пойду искать возмездия… Она и я… Гермия… Мы вместе пойдем мстить.
Он немного постоял, пошатываясь, потом рухнул наземь. Сетис и Шакал подскочили к нему, но тут генерал содрогнулся, по телу пробежала судорога, с губ слетел тихий вздох.
Они осторожно опустили его на мокрые камни. В вихре брызг скорпион метнулся к Оракулу, и Шакал проворно отскочил с его пути. Наступило тягостное молчание. Ветер стих, превратился в легкий бриз, шелестящий среди ветвей. Ретия опустилась на колени, попыталась нащупать пульс генерала. Ее пальцы коснулись сухой кожи у него на шее. Потом она выпрямилась, ничего не сказав.
О подножие утеса бились волны, высоко взметая фонтаны брызг. Но, осторожно выглянув за край обрыва, Мирани увидела, что воды постепенно оседают, разглаживаются и уходят. Сквозь серые грозовые тучи пробивался свет. Кружились и кричали чайки. Значит, потопа не будет.
Первым опомнился Шакал. Он подошел к краю платформы, закричал голосом сильным и чистым:
— Архон вернулся! Бог вернулся к своему народу!
Услышав его слова, толпы людей на дороге откликнулись громкими криками. Он обернулся, поманил мальчика.
— Скорее. Пойди сюда, покажись им.
Алексос робко вышел вперед. Крики стали громче, навстречу ему полетели цветы, зарокотали во внезапном ритме барабаны и трещотки. Он проглотил слезы и с улыбкой помахал в ответ.
Сетис прошептал Мирани на ухо:
— Они должны увидеть и Гласительницу тоже.
— У меня же нет маски. — Она, растерявшись, хотела прикрыть лицо, потому что оно пылало, к тому же ее душили рыдания.
Ей в руки сунули маску Гласительницы; девушка смотрела на нее, не зная, что делать, Ретия укоризненно покачала головой и надела ей маску.
— Вот так. Встань рядом с ним.
Сквозь прорези для глаз Мирани увидела возле себя высокую подругу. Хотела заговорить, но сказать было нечего. Ей казалось, она никогда уже не сможет произнести ни слова, как будто смерть человека, к которому она больше не испытывала ненависти, навеки сомкнула ей уста. Обернувшись, она увидела Орфета — он накрыл тело Аргелина плащом, аккуратно расправил складки.
Толпа увидела ее и опять разразилась приветственными криками.
— Всё это очень хорошо, — пробормотал Шакал. — Но когда народ поймет, что теперь здесь правит Император…
— Это еще надо обсудить. — Джамиль сверху вниз смотрел на толпу.
— Может, Бог не хочет ничего обсуждать. — Сетис стиснул локоть Мирани. — Правда?
Его ладонь была жаркая, напряженная. Она поняла, чего он хочет. Подняла руки, и толпа медленно, нехотя стихла. Заплакал чей-то ребенок, закричала чайка. Все смотрели на Мирани, ждали. И она тоже ждала, потому что бог ничего не говорил, а своих слов у нее не было.
— Вдохни в меня свои слова, — прошептала она. — А не то я стану как Гермия, буду вкладывать в Оракул свои желания. Я хочу поведать людям божественную правду.
Ответ прозвучал в ней, как шелест ветра.
«Откуда ты знаешь, Мирани, что слова Гермии не были моими? Вы, смертные, думаете только о себе».
— А ты о ком думаешь?
Он рассмеялся, но она не стала ждать ответа. Вместо этою она заговорила его словами.
«Народ Двуземелья, слушайте слова Оракула! Это говорю я, Повелитель Мышей, Ярчайший, Сын Скорпиона. Архон вернулся, и император склонится перед ним. Не будет больше войн и угнетения. В гавани не будет стоять чужой флот, никакие наемники не станут грабить людей. С этого дня от имени моего народа будет выступать Совет Пятидесяти, а Девятеро будут хранить мой голос. Придет конец засухе и прочим напастям, вода будет течь свободно и утолит жажду любого, кто захочет пить. Это говорю я. Я выразил свои желания, и моя власть осуществит их».
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
