даже отдаленно не ясно, а между тем день проходил под знаком неизвестных негритянских лиц, возникавших в самых неожиданных местах, внезапно выныривавших из-за угла, и бесконечных негритянских голосов, донимавших его по телефону.
В конце концов Эйбу удалось улизнуть ото всех, кроме Жюля Петерсона. Петерсон же оказался в положении дружелюбного индейца, принявшего сторону бледнокожего, и негры, оскорбленные таким предательством, охотились теперь не столько за Эйбом, сколько за Петерсоном, который цеплялся за Эйба в надежде на защиту.
В Стокгольме Петерсон был кустарем – производителем гуталина, но прогорел, и теперь все его достояние составляли оригинальный рецепт гуталина и рабочие инструменты, помещавшиеся в маленьком ящичке; однако его новый защитник в первые же часы знакомства пообещал пристроить его к делу в Версале – бывший шофер Эйба работал там теперь сапожником, – и даже выдал ему в долг двести франков «подъемных».
Всю эту белиберду Розмари слушала с неприязнью; чтобы оценить подобный гротеск, требовалось более грубое чувство юмора, коим она не обладала. Маленький человечек со своей портативной мануфактуркой и лживыми глазками, которые время от времени панически закатывались, превращаясь в белые полушария; Эйб с лицом, расплывшимся настолько, насколько может расплыться худое лицо с тонкими чертами, – все это было ей чуждо, как какая-то неведомая болезнь.
– Я прошу об одном – дайте мне шанс в жизни, – говорил Петерсон с продуманной и в то же время нарочитой интонацией, свойственной жителям колониальных стран. – Мой метод прост, а рецепт хорош настолько, что меня выжили из Стокгольма и разорили из-за того, что я не пожелал им поделиться.
Дик вежливо, даже с некоторым интересом слушал его, потом интерес иссяк, и он повернулся к Эйбу:
– Вы должны поехать в какой-нибудь отель и проспаться. Когда вы снова будете в форме, мистер Петерсон приедет к вам поговорить на свежую голову.
– Нет, вы не понимаете, в какую передрягу попал этот Петерсон, – сопротивлялся Эйб.
– Я подожду в вестибюле, – проявил деликатность мистер Петерсон. – Вероятно, вам неловко обсуждать мои проблемы в моем присутствии.
Он удалился, исполнив короткую пародию на реверанс. Эйб поднялся на ноги с медлительностью разгоняющегося локомотива.
– Кажется, сегодня я не пользуюсь особой популярностью, – заметил он.
– Популярность популярности рознь, – резонно возразил Дик. – Мой вам совет: уезжайте-ка вы из этого отеля – можно пройти через бар, если угодно. Отправляйтесь в «Шамбор» или, если вам требуется более высокий уровень обслуживания, в «Мажестик».
– Не сочтите за назойливость, но у вас выпить не найдется? – спросил Эйб.
– Мы здесь спиртного не держим, – солгал Дик.
Эйб покорно протянул руку Розмари и долго не отпускал ее ладонь, пытаясь изобразить подобающее выражение на лице и мучительно придумывая какие-нибудь слова, которые упорно не приходили в голову.
– Вы самая… одна из самых…
Ей было жаль его, и, преодолев отвращение от прикосновения его липкой руки, она вежливо рассмеялась, будто ей было не впервой говорить с человеком, заторможенным как в глубоком сне. Люди зачастую проявляют к пьяным странное уважение сродни почтительному отношению непросвещенных народов к сумасшедшим, – именно уважение, а не страх. Есть нечто внушающее благоговейный трепет в человеке, сорвавшемся с тормозов и способном на все. Разумеется, впоследствии его заставляют заплатить за этот впечатляющий миг превосходства.
Повернувшись к Дику, Эйб предпринял последнюю попытку апеллировать к его великодушию:
– А если я поеду в отель, отпарюсь, отскребусь скребницей, высплюсь и избавлюсь от всех этих сенегальцев, можно мне приехать и провести вечер с вами у камина?
Дик кивнул – не столько в знак согласия, сколько в насмешку – и ответил:
– Боюсь, вы переоцениваете свои нынешние возможности.
– Вот если бы Николь была здесь, она бы просто сказала: «Конечно, приезжайте».
– Ладно. – Дик сходил к подставке для чемоданов, принес какую-то коробку и поставил ее на стол; коробка была набита картонными карточками с обозначенными на них буквами. – Приходите, если будете готовы играть в анаграммы.
Эйб заглянул в коробку с почти физическим отвращением, словно ему предложили съесть эти карточки вместо овсянки.
– Что такое анаграммы? Не довольно ли с меня сегодня странных…
– Это всего лишь тихая настольная игра. Из этих букв составляют слова – любые, кроме слова «алкоголь».
– Уверен, что и слово «алкоголь» можно составить. – Эйб запустил руку в коробку. – Можно мне будет прийти, если я сумею составить слово «алкоголь»?
– Вы можете прийти, если хотите просто поиграть в анаграммы.
Эйб обреченно покачал головой.
– Какой смысл? Если вы так настроены, я вам буду только мешать. – Он укоризненно наставил палец на Дика. – Только не забывайте, что сказал Георг Третий: жалко, что Грант, когда был пьян, не перекусал остальных генералов.
Бросив на Розмари последний отчаянный взгляд уголком своего золотистого глаза, Эйб удалился. Петерсона в коридоре он, к своему облегчению, не обнаружил и, чувствуя себя одиноким и неприкаянным, направился к Полю, чтобы тот напомнил ему, как называется пароход.
XXV
Как только его нетвердые шаги стихли в коридоре, Дик и Розмари порывисто обнялись. Оба были окутаны облаком парижской пыльцы, сквозь которую вдыхали запах друг друга: запах резинового колпачка авторучки Дика, едва уловимый аромат тепла, исходящего от шеи и плеч Розмари. С полминуты Дик стоял, обо всем позабыв; первой очнулась Розмари.
– Мне надо идти, юноша, – сказала она, пятясь.
Расстояние между ними медленно увеличивалось, а они не отрывали взгляда друг от друга, пока Розмари не исчезла за дверью в той манере, которой научилась в самом начале карьеры и которую ни один режиссер не счел нужным усовершенствовать.
Открыв дверь своего номера, она прямиком прошла к письменному столу, на котором, как ей помнилось, остались ее часы. Они лежали на месте. Застегивая браслет на запястье, она смотрела на очередное свое ежедневное послание матери, мысленно придумывая последнюю фразу, но постепенно, даже не оборачиваясь, начала ощущать, что не одна в комнате.
В любом человеческом жилье есть отражающие свет поверхности, которых обычно почти не замечаешь: полированное дерево, более-менее начищенные бронза, серебро и слоновая кость, а помимо них сотни других рассеивателей светотени, о которых мы никогда не задумываемся как о таковых: картинные рамы, грани карандашей и пепельниц, хрустальной посуды и фарфоровых безделушек; совокупность этих отражений, воздействуя на зрительные рефлексы и вызывая отрывочные подсознательные ассоциации, порой складывается воедино, как разной формы стеклянные фрагменты, заключенные в общую оправу. Вероятно, именно так и возникло у Розмари ощущение того, что в комнате кто-то есть, еще до того, как она это увидела, – во всяком случае, так она сама мистически описывала это позднее. Но как только ощущение переросло в уверенность, она молниеносно совершила почти балетный пируэт и увидела распростертого на
