— Мы должны предвидеть результаты своих поступков, — пробормотал я. — Каждый в ответе за каждого.
— Ну, за каждого — это слишком! За многое — да, ответственны.
— Вы хотите сказать, — медленно проговорил я, — что счетчик отмечает и эти…
— Конечно. Обратные связи. Семь раз отмерь — один отрежь. Да. Думай о последствиях того, что выбираешь. Это вносит неопределенность. Олег даже нашел какой-то числовой ряд, который фиксирует не сами наши решения, а их косвенное влияние. Я вам уже говорила — в этом я не понимала ничего… Олег утверждал, что чем на более долгий срок мы продумываем последствия своих поступков… Как в шахматах — чем больше ходов способен предвидеть игрок, тем точнее он знает будущее, а тут… тем точнее можно оценить работу счетчика. Понимаете?
— Да, — кивнул я.
— А я не понимала, — плечи ее поникли, она застыла, опустив руки.
— Конечно, — сказал я. — Внутреннюю неопределенность создавали числовые ряды, описывающие дальние последствия принимаемых решений. Да, это понятно. Значит, Олег Николаевич смог определить, когда его счетчик достигнет предела, только за несколько дней до… Или за день? Наверно, так: за месяц число определяется с точностью до недели, за неделю — с точностью до дня. За день — с точностью до часа. За час…
— С точностью до минуты, — кивнула Евгения Ниловна.
— Значит, на прошлой неделе…
— Он пришел и сказал, что пятнадцатого или шестнадцатого что-то с ним случится. Инсульт? Что-то. Я пыталась его переубедить — в конце концов, говорила я, это всего лишь теории, математика, кто на себе проверял, как это действует на самом деле… Наверно, не нужно было этого говорить. Неправильное решение. Мое.
— А он сказал «Вот я на себе и проверю», да?
Она кивнула.
— Я и тогда не верила. Глупо. Здоровый мужчина. Он весной проходил обследование в поликлинике, никаких отклонений. Никаких тромбов. Нормальное давление. Какой инсульт? О чем он говорил? Я сталась его убедить, но…
— Никто не мог его в чем бы то ни было убедить, — сказал я, — когда дело касалось математики. Никто. Никогда.
— Я знаю, — сказала она. — Но это была не математика, а генетика. То есть, я старалась убедить Олега именно в этом.
— Математика, — повторил я. — Числовой ряд. Он его вычислил, и ему оставалось только проверить правильность вычислений. В четверг утром он уже знал час. Да? Да, можете не отвечать. Он позвонил вам и сказал…
— Нет. Он приехал, я только встала… У него же не было телефона, а звонить из автомата Олег не хотел. Выглядел он каким-то… растерянным. Я спросила, хорошо ли он себя чувствует. Может, болит голова. «Нет, — сказал он. — Я чувствую себя прекрасно. Но в два часа девочка пойдет на пруд…»
— Он так сказал? — поразился я. — Он знал, что… Откуда? Как? Это ведь было не его решение!
— Элементарно, Ватсон, — сухо сказала Буданова. — К сожалению, уж это совсем элементарно. Только вы, похоже, не знаете ничего об Асе. В поселке девочка известна каждому. Она предсказуема, как восход солнца. И это в определенной степени счастье для ее матери, иначе ей пришлось бы с дочерью совсем туго… Каждый день в одиннадцать Ася приходит в магазин, держит в кулачке деньги, и ей дают бутылку кефира и пакет молока. Каждый день примерно в час Ася обходит вокруг своего квартала, и вид у нее при этом такой, будто она проверяет, не могут ли в дом забраться воры. И каждый день — кроме ненастий, когда Наташа запирает дверь и не выпускает дочь из дома, отчего та плачет и пытается распахнуть окно, которое давно заколочено… Так вот, примерно в два Ася идет на пруд и обходит его кругом, по часовой стрелке, а потом — против. И возвращается домой. Вечером она опять совершает обход вокруг дома…
— И Олег Николаевич пошел на пруд, — сказал я. — Но он не мог предвидеть, что девочка захочет пойти по льду, а лед проломится, и…
— Не мог? — горько произнесла Евгения Ниловна. — Разве так трудно сопоставить? Утром он знал, в каком часу остановится его счетчик.
— В два…
— В четырнадцать с минутами. Последнее решение. Вероятности тех или иных событий…
— Да, я понимаю, — сказал я. — Наверно, он шел за ней следом? Она пошла вдоль пруда, как обычно, а потом, уже на той стороне, вдруг решила вернуться по льду.
— Видимо, так.
— А он пошел за ней.
— Наверно.
— И когда лед проломился… это было как раз то самое время… последний щелчок.
— Теперь вы понимаете, почему у него не было выбора?
— Был, — сказал я. — Не между жизнью и смертью Аси, а между собственной разумной жизнью и…
— Наверно.
Я встал. Повернулся и посмотрел на Евгению Ниловну сверху вниз.
— Вы говорите: «видимо» и «наверно». Почему? Вы ведь все видели своими глазами!
Она встала. Она даже не оперлась руками, поднялась быстро, как молодая.
Мы стояли и смотрели друг на друга. Из уголков ее глаз вытекли слезинки, и она отвела взгляд.
— Откуда вы…
— Веденеев сказал: кто-то стоял на холме, откуда видно… Стоял и ушел. Пока участковый не связал это с… несчастным случаем. Он не смог определить время — когда этот человек стоял на холме. Может, намного раньше… Но ему это не дает покоя…
— Что я смогу сказать? Что он поймет? Да и не будет он…
— Скорее всего, нет, — согласился я. — Оно ему надо?
— Да, — сказала Евгения Ниловна, наклонилась, и мне пришлось ее поддержать, обнять за плечи, так мы и стояли в этой странной позе, будто…
— Да, — повторила она, прижавшись лицом к моей груди, и я ее плохо слышал, скорее догадывался о том, что она говорила. — Я поехала к нему после обеда… Сердце прихватывало, я положила под язык валидол… Так мы и шли. Впереди Ася, за ней метрах в десяти Олег, а еще дальше я, и все время боялась, что он меня увидит, и я помешаю ему выполнить последнее решение.
— Вы не собирались…
— Это было его решение, ведь так? Только его. Последнее. Я думала… если что, вызову «скорую», мобильник у меня с собой… Так мы дошли до пруда, и я поднялась на холмик, чтобы лучше видеть и, если что…
— Вы видели.
— Это произошло так быстро! Ася вдруг свернула с тропинки и пошла по льду. Треск. Олег помчался большими шагами. И… В общем, потом я ушла.
— Вы так и не позвонили в «скорую»!
Она оттолкнула меня обеими руками, отступила на шаг. Слез на ее лице не было.
— Я решила неправильно?
Я молчал. Неправильно. Конечно. Она бы вызвала «скорую» и осталась ждать. Врачи только и смогли бы, что фиксировать смерть, а потом… Как вы здесь оказались? Что видели? Милиция. И нужно было бы или молчать, вызывая никому не нужные подозрения, или рассказать все, вызывая никому не нужное недоверие. А потом понаехали бы журналисты, уж от них точно не избавишься, и пришлось бы…
Как поступил бы я сам?
У нее не было ни малейших шансов спасти обоих. Или одного. Или одну. Выбора не было. И у Парицкого не было выбора. Значит…
Или выбор был? Есть ли вообще у человека выбор в такой ситуации? Разве он выбирает в этот момент с помощью разума? Или действуют только инстинкты, которые у всех разные: один бросается на помощь, рискуя собой, другой отступает. Решения эти бессознательны, и значит… Значит, счетчик не щелкает. Нет выбора — нет щелчка.
Но тогда… Значит, это не могло быть последним решением Парицкого в его жизни! Что-то должно было произойти раньше! Раньше должен был раздаться последний щелчок счетчика, раньше должен был Олег Николаевич принять окончательное решение, а потом — одни инстинкты… как у парализованного, каким он никогда не хотел быть.
— Я решила неправильно?
Буданова хотела, чтобы я ответил.
— Вы могли его остановить… до того, как он побежал. Крикнуть. Позвать.
— Это было бы правильно? — настойчиво повторила она.
— Нет, — сказал я.
На лбу Евгении Ниловны выступили капельки пота, в комнате было довольно тепло, но не настолько, чтобы… Она стояла, пошатываясь, я подхватил ее под руку и отвел на диван. Пружины на этот раз охнули разом, вразнобой.
