– Видите ли. Мы запросили… точнее, я запросила его регистрационную историю. В ней указано – мать мальчика страдала быстро прогрессирующей формой рассеянного склероза. Ваша мать и ваша бабушка по отцу – тоже. Даже для человека это крайне неприятное отклонение, хотя и успешно излечимое со временем при помощи углубленной психокинетики. Однако никакой особи из Вольера психокинетические погружения недоступны согласно их собственной природной организации. Мать ребенка получала, конечно, достаточное облегчение в тамошней Лечебнице, по крайней мере, это позволяло ей передвигаться без посторонней помощи и не деградировать до растительного состояния. Однако заметьте. Вышеозначенная особь, вероятно, сознавала свою неполноценность, потому что добровольно решила прервать свои муки путем осмысленного прекращения существования. В месте, именуемом Домом Отдохновения. – Амалия Павловна, почувствовав интерес старика к своим рассуждениям, заговорила несколько быстрее: – Для Вольера это, как я выяснила, не совсем обычно. Что и позволило мне предположить: родители или один из родителей Тима были скрытыми Носителями. Вам известен этот термин?
– Да, известен. Я почти полностью восстановил свою память и познавательные способности, если вы вдруг не заметили. Под этим понятием подразумеваются особи, предрасположенные к человеческому образу жизни, но не нашедшие в себе внутреннего ресурса преодолеть заградительный барьер. Вполне возможно, что и они в чем‑то полноценные люди. Все же вы не хуже моего знаете правило: в пределах Вольера действует двойная перестраховка. Лучше недооценить, чем переоценить. У страха глаза велики. А у здравого смысла тем более.
– Вот я и решила, что в случае подспудного накопления мог произойти качественный эволюционный скачок. Я, господин Фавн, «евгенистка» по предпочтениям, – будто бы извиняясь, сказала о себе Амалия Павловна, нарочно проигнорировав последние замечания по поводу страхов и здравого смысла.
Качественный скачок! Милая моя, ты даже не догадываешься, каков он бывает на самом деле. Я, старый дурень, наглядное тому доказательство. А вслух он произнес:
– Поверьте мне на слово. Я понятия не имел о несчастьях его матери. Как бы это сказать? В достопочтенном во всех отношениях поселке «Яблочный чиж» ваш покорный слуга был своего рода изгоем. К тому же мальчика я не выбирал, скорее, он меня… Я нисколько не лукавил и не кривил душой, когда утверждал – не в моей власти вам помочь.
– Хорошо. Оставим это до поры, – мягко согласилась Амалия Павловна. – Не позволите вы хотя бы вернуть назад его подругу? Ее зовут Аника, ведь верно? Поймите, это не из желания насолить вам. Но в поселке сложилась патовая ситуация. Мы пятый день, как вынуждены держать его обитателей под достаточно сильным воздействием седативных добавок. Иначе говоря, в полусознательном состоянии во избежание полной дестабилизации. Возвращение э‑э‑э… девочки домой под качественной легендой позволило бы отчасти разрядить обстановку.
– М‑да, боитесь бунтовать начнут? Так передушите их всех, как курят… Не можете? Не можете! – серебро в его глазах приняло оттенок пепельно‑печальный. – Но я не могу тоже. Поймите и вы правильно: я дал клятвенное уверение. Мы оба будем ждать мальчугана здесь. До тех пор, пока он не вернется, пока не станет как настоящий радетель. Сколько бы времени это ни заняло. И я намерен свое обещание исполнить. Так что Вольер исключительно ваша забота.
– Девочка хотя бы в порядке? – Вот ты уже и научилась подлизываться, Амалия.
– Аника совершенно не в силах разобраться с происходящим вокруг. Я сочинил ей сказку о том, будто им с Тимом выпали почетные испытания, и если они справятся, то получат награду от Радетелей. Она охотно поверила. Целыми днями плещется в бассейне с удовольствием, вот только с пищей беда – непривычная. Но ничего, я наплел ей, что это испытание тоже. Отыскал в запасах изрядный куль с лесными орехами «фундук», раскрасил в разные цвета, уж как сумел, теперь кормлю помаленьку. Эпикуреи, сами понимаете, у меня под рукой нет, а учить стряпать «сервов» я не мастер. Что другое, пожалуйста, а это – нет.
– Что другое? Под сим вы разумеете давнишние события в Большом Ковно? – Почему‑то ей показалось, что спросить об этом можно уже без дрожи отвращения и безопасно. Ромен Драгутин никак не представлялся ей чудовищем, всего‑навсего старик, немного ершистый. Так ли уж права она была, что огульно и «заглазно» проголосовала тогда за его полновесное наказание? Окстись, Амалия, ведь погибли люди, что ты, что ты! Но хотелось ей и узнать. – Если вы позволите и захотите говорить на эту тему, возможно, запретную для вас, господин Фавн?
– Вас любопытство ест. Отчего я так поступил? Вы, как настоящий когнитивный психотехник, не могли не заинтересоваться… Жаль, что никто не заинтересовался много лет назад, – старик выступил из‑за своей конторки на середину библиотеки, словно собрался ораторствовать прилюдно. Скорее всего, ему надоело смотреть на нее сбоку и как бы со спины, он желал теперь видеть выражение ее лица. – Представьте себе, ни единый человек не задал мне этот вопрос. Ни единый! Всех волновало лишь мое преступление, но ни в коем случае не его мотив. Будто крестный ход со святой водой в чумное время оно, однако дьявол‑то вовсе не я. Вот и выходит, все было зазря. Хотя гибели я никому конкретно не желал. Тут вам тоже придется поверить мне на слово.
– Но зачем? Вот я спрашиваю вас сейчас, господин Фавн. Спорить не стану, слишком поздно, но все же. Никак не укладывается в голове, причем было это ваше «Хайль!»? Я просмотрела, впоследствии и подробно, исторические сочинения соответствующего периода и, честно признаться, сочла – вы были, вероятно, не в своем уме. На почве добровольного затворничества. Согласитесь, добиваться памяти потомков столь странным способом – это же полный абсурд! Когда любой может записать о себе какую угодно хвалебную информацию в какой угодно библиотеке на века. И на все найдется свой знаток. Слава – предмет нынче не вожделенный и не ходкий в обращении. Да у вас ее хватало, с вашими‑то изобретениями!
– Ну при чем здесь слава! Для того чтобы сделаться обширно известным, достаточно податься в общественные координаторы – вечная там нехватка добровольцев. Но вы ничего не поняли. И никто не понял. Ни тогда, ни уж подавно теперь, – старик будто бы брезгливо скривился, а может, не брезгливо – горько. – Я лишь хотел указать на грядущую в недалеком будущем опасность. Могущую перерасти в катастрофу. Я пытался на словах, но разве кто‑нибудь желал услышать? Зато наглядная демонстрация, как мне казалось в то время, привела бы всех вас в чувство и заставила, наконец, смотреть хотя бы на шаг вперед.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
