— Хапеда! — негромко позвал отец, и мальчик обернулся, чтобы выслушать его. — Хапеда, пойди приведи его! Дядя Часке, Шонка, больше никогда не вернется в наши палатки. Белая Роза мертва. Часке может теперь оставаться в нашей типи.
Пораженный Хапеда с благодарностью кивнул головой. Он подхватился и бросился бежать, перепрыгивая через корни, сквозь кусты.
На краю лагеря было совсем немного следов, и Хапеда легко обнаружил отпечатки ног мальчика. Ему не пришлось далеко идти: он увидел в снегу скорчившуюся фигурку. Часке как собачонка зарылся в снег. Когда Хапеда остановился перед ним, Часке сел, подобрал к себе ноги, обхватил их руками и уставился прямо перед собой.
— Часке Широконогий! Ты стал моим побратимом еще в месяц Созревания земляники, а сегодня мой отец сказал, что он будет и твоим отцом. Идем!
Часке ничего не ответил. Он тяжело поднялся и пошел с Хапедой в лагерь. Часке был стройный, широкоплечий, ростом немного поменьше вытянувшегося худощавого Хапеды. У Часке была привычка стоять широко расставив ноги, вот почему его и называли Широконогим. И он умел не только твердо стоять на земле, но был и скор на ногу. Только Хапеда мог обогнать его. Однако сегодня не было заметно ни проворства, ни силы Часке. Он плелся, как старик. Нерешительно остановился мальчик рядом с Хапедой перед лежащим Четанзапой. Воин посмотрел на него:
— Ты мой второй сын!
Мальчики тут же получили по вороне. Силы их были на исходе, и, поев, они бросились на приготовленные постели. Поставлено было только восемь типи, и семьи Токей Ито и Четанзапы расположились вместе в большой палатке вождя, где нашел приют и Тобиас. Тут же находились Чапа и Грозовая Тучка: в своей собственной палатке, полной вдовых и незамужних женщин, под одной крышей с одержимой духом бабушкой, Пятнистой Бизонихой, им было неспокойно.
Хапеда и Часке забылись неспокойным сном, забравшись под одно меховое одеяло. И Грозовая Тучка, которая лежала рядом с Уиноной, все еще не могла заснуть.
В палатку вошли Токей Ито и Тобиас. Токей Ито лег спать со своим черным псом недалеко от входа в палатку. Всеми овладела дремота, когда снаружи раздался глухой звук барабана.
Молодой вождь тотчас проснулся и прислушался. Прислушались также Чапа, Четанзапа и Тобиас. Четанзапа с трудом поднялся со своего ложа и подошел к Токей Ито.
— И что старик барабанит в своей палатке, — сказал он тихо, озабоченно, недовольно. — Это может нас выдать!
— Большая Медведица охраняет нас, — рассердился Токей Ито.
Четанзапа положил руку на плечо своему вождю:
— Она также и твой тотем! Мы все — братья. Не смейся над нашей тайной! Может быть, мы оба, как мальчики, слишком во многом сомневаемся.
Вождь оделся, надел свой головной убор из орлиных перьев и вышел из типи. Он услышал, как шумят деревья на ночном ветру, журчит река. Издалека доносился вой волков. Порхали летучие мыши, кричали в лесу совы. Потрескивали сучья: похоже, что охотилась рысь. Стража у лошадей бодрствовала. Высоко на дереве сидел наблюдатель. Блеклый свет луны сеялся над палатками. Токей Ито направился в палатку жреца, откуда доносились удары барабана.
Войдя внутрь, он не мог все как следует разглядеть, потому что и здесь не было зажжено огня. Но вождь понял, что жрец один. Палочками с кожаными шариками на концах жрец колотил по коже барабана — глухо, ритмично, повелевающе. Он как бы весь погрузился в самого себя. Руки его таинственно светились зеленоватым светом, точно так же светился на нем головной убор с рогами и медвежий череп посредине палатки. Жрец, кажется, еще не замечал присутствия Токей Ито или не хотел замечать. Он продолжал барабанить и начал разговор со своими духами, который он до этой ночи никому выслушивать не позволял:
Великий и Таинственный, заговори же!Большое Солнце, ты светишь Месяцу,Большая Медведица, наша мать, говори!Я твой сын,Я стал стар,И ты прячешься от меня.Приходи и говори,И не серди больше твоего сына…В глазах у меня становится темно,Мои руки слабеют,Но я все же сохраняю твои тайны…Приди же ко мне снова,Как мы вернулисьВ твои леса и горы!Мертвые, восстаньте,Я слышу мычание бизонов!Вернитесь, мертвые и бизоны…
Удары барабана, в ритме которых вел разговор жрец, замедлились.
Хавандшита поднял взгляд. Глаза его сверкнули в зеленом свете рогов и рук. Молча стояли мужчины друг против друга, воля против воли.
Наконец жрец заговорил:
— Зачем ты пришел ко мне, Токей Ито, сын Матотаупы?
— Меня позвал твой барабан.
— Это сделали духи.
— Что они говорят тебе?
Хавандшита ответил не сразу. В палатке стало зловеще тихо.
Наконец жрец снова зашевелил губами:
— Большая Медведица молчит, она сердится.
— На кого?
Жрец вытянул шею и поднял сухую светящуюся руку:
— На тебя!
— Чего ты требуешь?
— Сыновья нуждаются в слове своей Матери. Принеси его нам!
— Где мне ее найти?
— Во тьме горы, под землей… живет она. — Казалось, Хавандшита и сам страшился того, что говорил.
— Когда ты посылаешь меня?
— На восьмую ночь… без оружия.
— Я пойду. Твой барабан теперь замолкнет?
— Он будет молчать, пока не вернутся мертвые и бизоны.
Жрец поднял деревянный жезл, одна сторона его была черная, другая светилась. Он произвел им таинственные движения. Токей Ито бесстрашно оставался на месте до тех пор, пока жрец не положил жезл на землю. Тоща вождь оставил палатку. Он отправил к себе в типи. Барабан молчал.
— Мертвые и бизоны никогда не вернутся, — произнес про себя Токей Ито, и этого не слышало ни одно ухо. Никто не узнал, что было сказано в палатке жреца.
Когда Хапеда и Часке проснулись, они и не догадались, что после ночи проспали еще целый день и уже снова наступил вечер. Они увидели улыбающуюся Уинону.
— Пора, пора вставать. И так проспали день.
— Ох! — пробурчал, сердясь на самого себя, Хапеда.
Выкупавшись в реке и причесавшись, мальчики подсели к своему отцу Четанзапе и Унчиде. В типи снова было сумеречно. Унчида положила около себя деревянные чурки и выстругивала палочки для стрел. Хапеда и Часке достали свои ножи и принялись помогать. Наконечники к стрелам из кости и камня должны были сделать мужчины.
— Завтра поставьте силки и наловите ворон, — сказала Унчида. — Нужны перья для стрел.
Мальчики кивнули и продолжали усердно строгать до тех пор, пока еще хоть что-то было видно.
