Ко мне вышла экономка и хотела было забрать картину.
— Я должен передать ее из рук в руки, — сказал я. — Так распорядился господин Блэк.
— Тогда вам придется еще немного подождать. У господина Дюрана-второго сейчас врач.
Я кивнул и потихоньку принялся распаковывать мадам Анрио. Ее улыбка тотчас же оживила собой безжизненное пространство комнаты. Снова появилась экономка.
— Девушка косоглазая, — заявила она, бросив быстрый взгляд на Ренуара.
Я с изумлением уставился на картину.
— У нее легкая косинка, — возразил я. — Во Франции это считается признаком особо изысканной красоты.
— Вот как? И ради этого господин Дюран выгнал врача! Чтобы глядеть на такое?! Чудно. И рот тоже с правой стороны перекошен. Да и дурацкая бархатка на шее набок сползла.
— На фотографии ничего такого, конечно, не бывает, — кротко согласился я. У меня не было ни малейшего желания проходить вместе с Ренуаром предварительную цензуру у кухарки.
— Так и я о том же! К чему весь этот хлам! Вот и племянники господина Дюрана тоже так думают.
«Ага, — подумал я. — Наследники!» Я вошел в очень просторную комнату с огромным окном и оцепенел. Приподнявшись на кровати, на меня взирал живой скелет. Все вокруг пропахло дезинфекцией. Но, сияя в теплом сентябрьском свете, на всех стенах висели картины — танцовщицы Дега и портреты Ренуара, полотна, полные жизни и жизнерадостности, их было много, слишком много даже для такого большого помещения, и развешаны они были так, чтобы любую из них можно было видеть с ложа умирающего. Казалось, будто этот призрак в кровати своими костлявыми ручищами был готов сгрести вокруг себя все, что есть красивого и легкого в жизни, и уже не отпускать до последнего вдоха.
Дребезжащий, хриплый, но неожиданно сильный старческий голос проскрипел:
— Поставьте картину на стул, вот здесь, возле кровати.
Я поставил картину на стул и остался ждать. Обтянутый кожей череп принялся оглядывать изящную мадам Анрио жадным, почти непристойным взглядом. Неестественно огромные, навыкате, глаза, казалось, впились в картину как пиявки, как будто хотели всосать ее в себя. Я тем временем изучал сонм картин, которые, словно диковинные бабочки бытия, впорхнули в комнату и уселись вокруг на стенах, и предположил, что Дюран-второй, очевидно, постепенно перетаскивал их сюда по мере того как вынужден был одно за другим оставлять все прочие помещения своей квартиры. Теперь вокруг него остались только самые радостные картины, вероятно его любимицы, и он цеплялся за них как за жизнь, ускользающую от него.
— Сколько? — спросил этот полумертвец некоторое время спустя.
— Двадцать тысяч, — ответил я.
— На самом деле — сколько? — прокаркал он.
— Двадцать тысяч, — повторил я.
Я смотрел на большие коричневые пятна на мертвой голове и на огромные зубы, неестественно белые, как мел, и на сто процентов искусственные. Они напомнили мне зубы моего адвоката на Эллис-Айленде.
— Вот мерзавец, — прокряхтел Дюран-второй. — Двенадцать.
— Я не имею права торговаться, господин Дюран, — вежливо сказал я. — У меня нет на это полномочий.
— Вдвойне мерзавец! — Дюран снова уставился на картину. — Я не очень хорошо ее вижу. Тут слишком темно.
В комнате было ослепительно светло. Солнце освещало ту часть стены, где висели три пастели Дега. Я переставил стул на эту солнечную сторону.
— А теперь слишком далеко! — прокряхтел Дюран-второй. — Наведите прожектор.
Возле окна я обнаружил невысокий софит с поворачивающейся лампой, которую и навел на картину. Его острый луч тотчас упал на очаровательное лицо молодой женщины. Дюран с жадностью уставился на него.
— Господин Дюран, — сказал я, — у вас пастели Дега висят на солнечной стороне. Прямой свет разрушает картины.
Дюран не позволил отвлекать себя по пустякам. Лишь некоторое время спустя он повернулся ко мне и стал разглядывать меня как какое-нибудь насекомое.
— Молодой человек, — сказал он довольно спокойно, — я это прекрасно знаю. И мне все равно. На мой век хватит. Мне глубоко плевать, в каком виде эти вещи достанутся моим проклятым наследникам, обесцененными или нет. Я слышу, как они там шныряют по нижнему этажу и все подсчитывают. Форменые бандиты! Умирать нелегко. Вам, молодой человек, это известно?
— Да, — ответил я. — Мне это известно.
— Вот как?
Он снова обратил взор к юной мадам Анрио.
— Почему вы ее не покупаете? — спросил я наконец.
— Только за двенадцать тысяч, — почти без промедления ответил Дюран. — И ни цента больше!
Он уставился на меня своими горящими совиными глазами. Я пожал плечами. Не поворачивался у меня язык сказать ему, что я по этому поводу думаю, как ни хотелось мне вернуться к Блэку с заключенной сделкой.
— Это было бы против моей чести, — добавил он внезапно.
Я не стал ему отвечать. Это завело бы нас слишком далеко.
— Оставьте картину у меня, — прохрипел Дюран-второй. — Я дам вам знать.
— Хорошо, господин Дюран.
На какой-то миг мне вдруг показалось странным называть господином человека, тело которого пахло тлением, невзирая на все туалетные воды и дезинфицирующие средства. Но клеточки разлагающегося тела и постепенно меркнущее сознание продолжали бороться за жизнь.
Я покинул комнату больного. На пороге меня задержала экономка:
— Господин Дюран велел угостить вас рюмочкой коньяку. Такое с ним редко бывает. Должно быть, вы ему понравились. Подождите минутку.
У меня не было никакого желания оставаться, но интересно было узнать, какой коньяк пил Дюран-второй. Экономка подошла ко мне с подносом.
— Ну что, купил господин Дюран? — спросила она.
Я удивленно глянул на нее. «Ей-то что за дело?» — подумал я.
— Нет, — ответил я наконец.
— Слава богу! Ну к чему ему сейчас все это старье? Вот и племянница его, барышня Дюран, то же самое говорит!
Почему-то я сразу хорошо представил себе эту племянницу: костлявая жадная особа, которая ждет не дождется наследства, как, вероятно, и экономка, которая в каждой новой покупке, должно быть, видит, как убывает выделенное ей наследство. Я пригубил коньяк и тотчас же его отставил. Это было самое жалкое, разбавленное пойло из всех, какие мне доводилось пробовать в жизни.
— Господин Дюран тоже пьет этот коньяк? — поинтересовался я.
— Господин Дюран вообще не пьет. Врачи запретили. А что?
«Бедняга Дюран, — подумал я. — Окружен фуриями, которые отравляют ему жизнь и даже напитки разбавляют».
— По правде говоря, мне тоже пить нельзя, — сказал я.
— Этот коньяк господин Дюран сам заказывал еще в прошлом году.
«Тем хуже для него», — подумал я.
— А почему господин Дюран не в больнице? — полюбопытствовал я.
Экономка вздохнула:
— Не хочет! Все никак не может расстаться со своим хламом. Врач живет у нас, в нижнем этаже. В больнице-то все куда проще.
Я поднялся.
— Врач тоже пьет этот бесподобный коньяк? — спросил я.
— Нет. Он виски пьет. Шотландское.
— Язык — вот главная преграда, — рассуждал Георг Камп. В белом рабочем халате, заляпанном краской, он сидел в магазинчике Роберта Хирша. Дело было после работы. Вид Камп имел вполне довольный. — Вот уже больше десяти лет прошло, как в Германии сожгли мои книги, — продолжал он. — По-английски я писать не могу. Кое-кому это удалось. Артуру Кёстлеру, Вики Баум [46]. Другие устроились в кино, там стиль не так важен. А я не смог.
Камп был в Германии известным писателем. Сейчас ему перевалило за пятьдесят пять.
— Поэтому я стал маляром, затем маляром-декоратором в квартирах, а сегодня отмечаю очередное повышение, я теперь старший рабочий-десятник, что-то вроде бригадира. Приглашаю вас на кофе с пирожными. По такому случаю Роберт Хирш любезно предоставил мне свой магазин. Через десять минут все доставят. Приглашены все.
Камп с гордостью и удовольствием оглядел присутствующих.
— Совсем больше не пишешь? — спросил я. — По вечерам, после работы?
— Пробовал. Но к вечеру я слишком устаю. В первые два года пытался писать. Чуть не умер с голоду и ничего, кроме комплекса неполноценности, не нажил. Маляром я в десять раз больше зарабатываю.
— У тебя богатые перспективы, — заметил Хирш. — Гитлер тоже маляром начинал.
Камп с пренебрежением отмахнулся:
— Этот был несостоявшимся живописцем. А я уже в профсоюзе. Действительный член.
— Так и останешься теперь маляром? — спросил я.
— Еще не решил. Когда время придет, тогда и буду думать. Пока что самое главное — не растратить остаток сил на бесплодные размышления. Может, когда-нибудь потом я опишу приключения декоратора в Нью-Йорке, если больше ничего не придет в голову.
Хирш рассмеялся.
— Храни тебя Бог, Камп, — сказал он. — Ты спасен.
