— У него берут кровь, — мать протянула слабую, дрожащую руку, чтобы защитить, но рука безвольно упала, она застонала.
— Вовсе нет, — Маренн приподняла ее, усаживая на нары рядом с ребенком. Женщина взирала безучастно, даже равнодушно. — Не волнуйтесь, — она прикоснулась к плечу женщины, та вздрогнула. — У вашего ребенка не забирают кровь, напротив, ему вводят витамины, ему будет легче, он поправится.
Женщина промолчала, потом откинулась назад, прижавшись спиной к стене.
— Я думал, я здесь сойду с ума. Мой командир сказал мне, когда отказали от «Дас Рейх», что я всю жизнь буду смотреть на этих евреек, пока не пойму, как они уродливы. Чтобы никогда в жизни мне не захотелось им помогать. Здесь мне действительно пришлось кое-что увидеть. Они убивали женщин, ударяя их головой о стену, так что мозг разлетался брызгами, потом отрезали им груди, половые органы. Присутствовать при этом было невыносимо. А несчастных детей заставляли прыгать на четвереньках через палку, поднимая ее сантиметров на пятьдесят от земли, как собак. Кто не мог перепрыгнуть, того нещадно были. Мать этой девочки, которую вы взяли на руки сегодня, забили до смерти, я видел это. Но хуже всего, это женщины-надзирательницы. Они все нимфоманки. От них невозможно спрятаться, они просто преследуют. Набрасываются на заключенных, устраивают сумасшедшие оргии. У меня отец — профессор на кафедре римского права, он преподавал в Берлинском университете. У нас старинная немецкая семья, все очень приличные люди. Я никогда ничего подобного не видел. А уж таких женщин! Многие офицеры и охранники вступают с ними в связь. Я — не могу. Целовать ее после того, как я сам видел, как она бьет сапогом детей? Я даже стал думать, что у нас в СС вообще нет нормальных женщин, все такие. Решил, что застрелюсь. Не могу терпеть, нет выхода. Сколько не пиши рапорты — отказ. Даже рядовым на фронт не посылают. Один ответ — сиди и смотри на евреев, раз они тебе так нравятся. Но мне сказал Хельшторм, что к нам приезжает комиссия Красного Креста и с ними фрау Ким Сэтерлэнд. Я понял — Бог услышал мои молитвы.
— У нас есть нормальные женщины, и их немало, Пауль, — Маренн осторожно вставила в катетер трубку капельницы. — Но, конечно, они не пойдут добровольно служить охранницами в лагерь. Насколько я знаю, для женщин это дело сугубо добровольное. Но больше вам не нужно об этом думать. Сегодня ночью мы возвращаемся в Берлин, и завтра вы уже будете работать в Шарите. Для начала — ассистентом у доктора Грабнера. Он прекрасный специалист, он вас многому научит. Я так понимаю, что после пребывания здесь вам надо многое вспомнить. Я вас познакомлю со своей дочерью, она служит переводчицей у бригадефюрера Шелленберга, у нее в Бюро переводов много подружек, очень приятных девушек вашего возраста. Вы убедитесь, что у нас в СС есть не только нормальные, но и очень красивые женщины. А все это останется для вас в прошлом.
— Самая красивая женщина в СС — это вы, фрау Ким, — оберштурмфюрер пристально посмотрел на нее.
— Я никогда не знаю, что отвечать на это, — она опустила голову. — Вы меня смущаете, правда, — отвернувшись, открыла медицинский саквояж. — Вот вам, Пауль, еще шесть упаковок с глюкозой и физраствор, — сказала через мгновение. — Здесь я видела нескольких детей, которые практически не поднимают головы. Поставьте им тоже капельницы. А я пока поговорю с нашими эмиссарами. Не хотят ли они тоже чем-нибудь помочь детям или так и будут стоять за оградой? Пауль, имейте в виду, — напомнила она, — поскольку ребенок совершенно обессилен, у него слабое кровообращение. Поэтому капайте очень медленно, чтобы не получилось тромба.
— Я понимаю, фрау Ким.
— Когда закончите, введите матери иммуностимулятор, это немного встряхнет ее.
— Хорошо, фрау Ким.
— Эта еврейская лошадь со своим жеребенком все-таки спасется, похоже, — за спиной Маренн послышался пронзительный женский голос. Она даже вздрогнула, словно ее ударили. Маренн повернулась. У входа в барак стояла высокая светловолосая женщина в форме надзирательницы.
— Посмотри, Катарина, а этот импотент, наш доктор, который целый год бегал от меня, все прятался по углам и читал свои медицинские книжки, дает ее ублюдку какие-то пилюли.
— Я могу поинтересоваться, кто вы и что здесь делаете? — заложив руки за спину, Маренн шагнула к женщине.
— А вы кто? — усмехнулась та, рассматривая ее с нескрываемым любопытством.
— Я специальный уполномоченный рейхсфюрера СС из Берлина, — ответила Маренн холодно, — и потому вопросы здесь задаю я. А вас попрошу отвечать на них, без лишних комментариев. Встаньте, как положено, — она строго одернула надзирательницу. — Я слушаю.
— Ингеборга Дитмар, я заведую этим блоком, — сообщила та с явной неохотой, но выпрямилась и одернула форменный пиджак.
— Хочу поставить вас в известность, фрейляйн Дитмар, — продолжала Маренн, — если это до сих пор не довели до вашего сведения, что никакого блока, которым вы заведуете, больше не существует. Все заключенные приказом группенфюрера СС Мюллера переходят в мое распоряжение и будут вывезены из лагеря в ближайшее время.
— Что здесь происходит? — в проеме двери появилась фигура коменданта.
— Об этом я бы хотела спросить у вас, Хельшторм, — строго осведомилась Маренн. — Почему сотрудники, которые не принимают участия в передаче узников эмиссарам Красного Креста, болтаются по территории лагеря?
— Немедленно в казарму, чтобы я вас не видел, — комендант сурово приказал обеим женщинам. — Это уполномоченный рейхсфюрера, я попрошу держать себя в рамках. Идите.
Подняв руки в приветствии, обе надзирательницы молча удалились. Когда они вышли, Ингеборга сказала своей «подруге»:
— Видала, какая штучка? С погонами. Вот какие, оказывается, нравятся нашему доктору. Я слышала, она забирает его в Берлин.
— А ты еще перед ним голая на столе валялась.
— Куда уж нам, чистоплюй.
Доктор побледнел. Комендант с ужасом взглянул на Маренн, понимая, что она все слышала. Она же только рассмеялась.
— У вас милые сотрудницы, — заметила она коменданту, — главное, очень сообразительные. Не волнуйтесь, Пауль, — она положила руку на плечо доктора. — Думайте только о мальчике сейчас. Сделайте еще медленнее, — она наклонилась и сама установила скорость капельницы. — Вот так. Остальное — как договорились. Идемте к эмиссарам, Хельшторм.
— Я надеюсь, госпожа оберштурмбаннфюрер, это не дойдет до группенфюрера Мюллера…
— Что они думают обо мне? — Маренн насмешливо закончила за него. — Нет, такими подробностями я не стану занимать внимание вашего шефа.
