У радиоаппарата, одновременно с тихим гудком, зажглась зелёная лампочка: вызывал снаряд. Малевская поднялась, чтобы включить репродуктор. С неожиданным испугом Володя схватил Малевскую за руку и, густо покраснев, быстро и взволнованно зашептал:
— Нина, послушай… Только ты ничего не говори Никите Евсеевичу! Обещай мне! Он вдруг захочет быть нашим начальником и запретит. Я тебе доверил… Пожалуйста!
— Хорошо, хорошо, обещаю.
Голос Мареева звучал бодро, хотя слышно было, что дышит он прерывисто, с трудом. Он сообщил, что у них всё благополучно, по-старому. Они с Брусковым решили держаться на минимуме кислорода и для этого будут побольше спать, меньше двигаться, жить мирно и не спорить: для споров тоже нужен кислород… Как поживают Нина и Володя? Как идёт торпеда?
Беседовали минут десять и разъединились.
— Ниночка, — сказал вскоре после этого Володя, — я всё-таки поговорю с Цейтлиным. Ведь можно? Правда? Пусть он скажет… Ладно?
Пожав плечами, Малевская согласилась.
Торпеда шла со скоростью одиннадцать метров в час. Через киноаппарат виден был влажный известняк, который легко брался буровой коронкой и ножами. За обедом Володя заявил, что можно ещё повысить скорость, но Малевская возражала:
— Не надо перенапрягать моторы, Володя. Мы и при этой скорости выигрываем часов восемь!
— Ну, что ты беспокоишься, Нина! Я ведь отлично знаю. Когда я вёл торпеду в габбро, она делала по восемь метров в час и моторы работали на полную мощность, а теперь, смотри, — Володя указал на стрелку прибора, — ещё десять процентов мощности не использовано… Я знаю… Ты не думай… Уверяю тебя, что скорость совершенно свободно можно довести до двенадцати метров. Мы сэкономим массу времени, и я смогу скорей отправиться обратно к снаряду.
— Ты вбил себе в голову эту мысль и не можешь, видно, забыть её. Подожди, что ещё Цейтлин скажет.
— Цейтлин разрешит. Он молодец! Он понимает.
— Не то, что другие… которые не понимают? — улыбнулась Малевская и тут же, с загоревшимися глазами заметила: — Можно будет отправить заодно Никите Евсеевичу немного кислороду. Правда, Володька? Торпеда ведь пойдёт туда наполовину пустая! Он тогда сможет легко дождаться прихода торпеды за ним или бурильщиков.
— Ну да! Ну, конечно! — с восторгом согласился Володя, но Малевская, неожиданно рассердившись, оборвала его:
— Ну, довольно… Я и сама начинаю глупости говорить! Всё равно Цейтлин тебе не разрешит и будет, конечно, прав… Наверное, бурильщики работают теперь вовсю.
Цейтлин действительно страшно рассердился, когда Володя, запинаясь, стал ему рассказывать о своём проекте. Он на него даже накричал. При этом он так тяжело дышал, сопел, отдувался, что казалось — у репродуктора работает паровая машина. Малевская, огорченная не меньше, чем Володя, машинально поддакивала и грустно злорадствовала:
— Ну, конечно! Я же говорила…
Под конец, накричавшись, Цейтлин сказал Володе:
— Ты и думать, Володька, не смей об этом… Вот… — Он опять засопел, помолчал, очевидно, вытирая пот на лице и шее, и добавил: — Да… Ты об этом молчи… И никому не говори… Ишь ты, какой храбрый! Вот тут отец тебя встретит. Он тебе всыплет. Да… Ты лучше скажи: когда вы будете здесь, на поверхности?
Чуть не плача от досады и обиды, Володя ответил:
— Мы теперь идём по двенадцать метров… Я хотел… Я хотел поскорее, чтобы скорее вернуться…
— М-да, понимаю… Головёнка у тебя не глупая… Выходит, что торпеда будет здесь без малого через трое суток. Да обратно столько же.
— Обратно скорее, Илья Борисович, — с безнадёжностью в голосе заметил Володя. — Потому что торпеда пойдёт вниз и… и дорога будет мягкая…
— Верно. Что верно, то верно… Положим, двое суток. Значит, пять — пять с половиной суток… Постой, постой…
Из репродуктора послышались странное хрипение, кашель, всхлипывания: нельзя было понять, задыхается Цейтлин в припадке удушья или смеётся. Среди этой каши диких звуков до Володи донеслось:
— Володичка… можно скорей… Честное слово… Ведь можно направить торпеду в шахту! Вот здорово! Шахта-то ведь прошла уже на двести семьдесят метров в глубину! Это сбережёт торпеде в два конца сорок пять часов!
— Пра-а-вильно! — неистовым голосом закричал было Володя, вне себя от восхищения, но его перебил голос Цейтлина:
— Да не ори ты, сумасшедший! Ты, пожалуйста, не думай… Я бегу… Я ещё подумаю… Я сейчас созову комиссию… Володичка… Володичка… Ты умница, честное слово… Целую твою головку, пионерчик мой дорогой… Я бегу… Через час будем опять говорить, тогда дам ответ… Я, кажется, сам начинаю с ума сходить. Ниночка, до свидания…
* * *
Казалось, сама торпеда сделалась живой, одухотворённой, полной нетерпеливого стремления вперёд и вверх!.. Она жадно грызла, перемалывала и глотала породу, её колонны дрожали от напряжения, выпирая торпеду кверху, туда, где её ждали, считая часы и минуты. Лампочки пеленгатора вновь затеяли свою молчаливую разноцветную игру, направляя торпеду на новую, короткую дорогу — в шахту, прямо в шахту!
Нетерпение, радость, уверенность в победе, переполнявшие теперь камеру торпеды, перекинулись вскоре в шаровую каюту снаряда, в шахту, на поверхность и разлились по необъятной стране. Всё расцвело и помолодело, новые силы влились туда, где, казалось, они были уже до отказа напряжены отчаянием.
В шахте шла непрерывная, радостная работа. В одну ночь были убраны оттуда все роющие, долбящие, сверлящие машины. На её выровненном дне с лихорадочной быстротой вырастала площадка для приёма и отправления торпеды. Подвозили баллоны с кислородом, устанавливали приспособления для новой зарядки аккумуляторов, монтировали краны для подъёма и поворота торпеды.
Гирлянды зелёных ветвей, ярких цветов, разноцветных лампочек обвивали сверху донизу круглые железобетонные стены шахты. Цейтлин не выходил из неё, горя от нетерпения, забывая об отдыхе, пище и питье.
Торпеда бешено рвалась наверх. Как в масло, врезались её коронки и ножи в рыхлый песчаный пласт, давно сменивший известняк. Несколько десятков метров лежали над ней последней податливой преградой.
Со всех сторон Советского Союза по железным дорогам, на самолётах, автомобилях, электромобилях прибывали в Красноград жаждущие видеть героев подземного мира, присутствовать при их возвращении на поверхность после стольких испытаний.
Фабрики, заводы, дворцы культуры, научные и профсоюзные организации отправляли многочисленные делегации и экскурсии со своими знаменами, оркестрами, хорами. Все помещения агрогородка — его единственная гостиница, его клубы, школы, театр — переполнены до отказа. В обширных садах и скверах, на лугу у небольшой речки раскинуты палатки, строятся шалаши, живописные группы располагаются на траве, под деревьями. На несколько километров в окружности всё запружено народом. Ночью вокруг города пылают огромные костры, в воздухе стоит мощное гудение неисчислимых толп, звенят восторженные речи, вспыхивают песни и пляски, гремят оркестры.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
