— Все это сущая ерунда, — улыбнулся Кмитич, успокаивающе похлопывая Василя по плечу, — мне плевать, что ты сделал со своей картиной. Кого бы ты ни изобразил — картина все равно твоя. Если она в Польше, Михал найдет картину, не волнуйся. Он же такой любитель живописи, что рано или поздно все нужные ему картины сами приходят к нему в руки!
— Хорошо бы, — отозвался Вилли, — не хочу, чтобы она осталась в Польше или попала обратно к Рембрандту. Это на самом деле моя картина, не его…
Вилли умер, не дождавшись заката. Партизаны-студенты оплакивали его — он был их первым командиром до соединения с Багровым. В руки Вилли вставили и зажгли свечку, Заяц положил рядом с другом его любимую лиру. Но Кмитич забрал лиру себе:
— Это будет моя память о Дрозде. К тому же эта лира не должна умолкать. Будет играть, как и при живом хозяине…
Убитых похоронили здесь же, на месте боя. На кресте Вилли Дрозда Кмитич написал под его именем — «мастак». А город Рогачев был спасен, даже не подозревая, какая над ним висела опасность.
Глава 24
МИХАЛ И КАТАЖИНА
Михал, чудом избежав плена под Поповом, вернулся в расположение основных сил Павла Сапеги. Гонсевский, к счастью, недолго оставался в руках немцев — его через два дня уже обменяли на трех пленных офицеров Брандербургии. Куда хуже пришлось благородному Петру Гноинскому — он так и остался у татар заложником за Богуслава и теперь понятия не имел, кто же, и когда за него внесет деньги.
Ну а Тикотинский замок все еще стоял неприступной твердыней, и войска Сапеги ничего не могли поделать с последним бастионом Януша Радзивилла. Словно дух упрямого гетмана оборонял крепость. Руководили обороной по-прежнему полковник Юшкевич и Герасимович. Яна Казимира все это изрядно утомило. В последнее время он перестал быть похожим на деликатного и дипломатичного короля — любящего отца всех подданных. В его приказах, листах и устных обращениях все чаще стали проскакивать непечатные словечки и раздражительные нотки, явно недостойные прилежного католика. Все чаще сравнивал он своих подчиненных со свиньями, козлами, трусливыми курицами, безмозглыми овцами… Так, в письме к Михалу Пацу, который по весне сменил Сапегу под стенами Тикотина, польский король писал буквально следующее:
«Ясновельможный пан, хватит уже протирать Ваши штаны и просирать мои деньги, которые я одалживаю под такие проценты, что отдавать их придется уже в аду. Пусть замок возьмет с реки этот головорез Лапусин. Я сам его побаиваюсь, но в чем сомневаться не приходится, так это в том, что он со своими головорезами за один день сделает то, что Вы, любезный моему сердцу поклонник гусиной печенки и несовершеннолетних плебеек, не можете сделать уже восемь месяцев. Повелеваю Вам на время штурма во всем ему содействовать и во всем подчиняться».
Ян Казимир, видимо, считал достижением Лапусина то, что зимой удалось заключить перемирие с защитниками замка, в течение которого из крепости вывезли тело Януша Радзивилла и на сторону польского короля перешли некоторые солдаты гарнизона. Однако все это устроил именно Михал.
Михал вновь вызвался идти вместе с Лапусиным к стенам Тикотина. Более всего он боялся, что разъяренная морская ватага адмирала и солдатня Паца ворвется в крепость, растерзает мужественного Юшкевича и оставит от фамильного замка Радзивиллов, который должен перейти по наследству к семье или же лично к Аннусе, одни обугленные камни.
Как бы там ни было, когда Михал прибыл к замку, там творился сущий ад: море огня со стороны осаждающих и ответное смертоносное море со стен замка. Лапусин пока не прибыл.
— Проклятье! — ругался Пац. — И когда у них закончатся порох или ядра?! Они, похоже, все это производят там, за стенами крепости! В таком случае нам гамон!
Подошел адмирал. На этот раз он поступил хитрее: корабли пристали к берегу на почтительном расстоянии от замка, а к самой крепости флибустьеры Лапусина подплывали на длинных гребных галерах, которые заметить издалека было не так уж и просто, в отличие от парусных судов. Тем не менее защитники, пусть и поздно, но все же заприметили капитана и открыли прицельный огонь. Лапусин пошел на абордаж прямо со стороны реки. Его людям по канатам и кошкам удалось-таки ворваться в замок, но удержаться лапусинские пираты, тем не менее, там не сумели. Короткий бой на саблях выиграли солдаты Юшкевича. Не так уж прост оказался Тикотин, не так уж силен и отважен Лапусин. Тем не менее через месяц, в феврале 1657 года, замок был в конце концов взят именно благодаря адмиралу. Михал же предостерег и солдат Паца и матросов Лапусина от грабежа и разбоя, и лишь лично Михалу Радзивиллу сдал шпагу Юшкевич, который попал в плен, получив ранение.
Чуть позже, в марте во время сейма в Бресте Сапега с Юрием Глебовичем в присутствии Михала активно обсуждали судьбу Тикотинского замка.
— Замок — это имущество Радзивиллов! — возмущался Михал. — Он должен отойти к нашей семье! Дочь Януша Анна имеет прямые законные права на Тикотин, так что, спадары, не ломайте копья!
Сапега краснел, как вареный рак, и кричал:
— Януш Радзивилл предал короля! Его имущество отходит к нам, победителям!
— Ну, так, может, отдать половину замка Лапусину? — хмурил черную бровь Михал. Он готов был ударить Сапегу по лицу. «Боже, как прав был Кмитич! — думал Михал. — Старый хитрый и жадный лис — вот кто наш новый гетман, будь он неладен!»
Возмущенный Михал уехал в свою Белую, чтобы, главным образом, успокоить нервы и обдумать дальнейший план своих действий. Белая была его вторым любимым, после Несвижа, местом. Красивое уютное поместье, проектирование которого отец Михала Александр Людвик поручил люблинскому архитектору Павлу Негро. Тот выбрал живописное место вблизи розлива реки Кшны. Дворцовый комплекс, окруженный с трех сторон широким рвом и земляными валами, спроектированными по староголландской системе, представлялся Михалу хорошим укреплением в случае нападения московитов. Но сюда, полагал несвижский князь, они уж точно не доберутся… С каким нескрываемым удовольствием въезжал Михал в замок через мост и прекрасную позднеренессансную браму, видом и формой напоминавшую римскую триумфальную арку. Это был его самый любимый еще с детства элемент всего замкового комплекса. Тут он однажды стоял с Анной Марией Радзивилл и хвастался свершениями своего отца, а та, как обычно делают все дети, хвасталась своим. Потом они со смехом целовали друг друга в губы…
Дворец был совсем новым, его строительство начали в 1622 году по приказу отца, а закончили совсем недавно. Он был оригинальным, отличался большими соединительными объемами и не имел внутреннего двора. Четыре угловых бастиона и система аркад в продолжение главного фасада придавали строению типичный характер раннего барокко, что так любили короли из шведско-польской династии Ваза, к которым принадлежал и Ян Казимир. Особой гордостью Радзивиллов был католический костел Святой Анны, построенный еще в начале XV века, и реформаторский арианский храм.
