— Побойся! — крикнул Кононов. — Опрокинемся, или вынесет на камни.
Он вырвал штурвал из рук ополоумевшего капитана и стал разворачивать бот обратно по ветру. Он не рассуждал в эту минуту, как ему поступить, чтобы спасти бот от гибели. Как человек, который, падая, бессознательно выбрасывает руки перед собой, так и старик, не размышляя, одним рывком повернул бот прочь от берега. Вся его привычка к морю, всё его существо подсказывало ему это мгновенное решение бежать по ветру, по волне в снег, в бурю, но только не туда, где береговые скалы и камни, скрытые под водой, с одного удара могут разнести в щепки их легкое суденышко.
Капитан стоял в рубке в одних калошах на босую ногу (утром было жарко).
— Я пойду, — чуть слышно сказал он, — в каюту надеть сапоги.
Шатаясь, он спустился по лесенке в трюм и повалился ничком на койку. Кононов стал за руль.
Он велел мотористу Крептюкову прибавить ходу. Моторист выскочил из люка, крича, что ходу больше нет.
— Повороти, Кононов! — просил он,
— Куда же я поворочу? — ответил Кононов. — Смотри глазами, что делается. Уж лучше убежим в море.
Крептюков посмотрел в сторону берегов. Снежная стена поднималась сразу за бортом. Зыбь ещё была не такая страшная, но, судя по тому, с какой силой гнал ветер эту снежную лавину, как яростно он срывал с волны и вместе со снегом уносил прочь её белые гребни, нечего было думать о том, чтобы «ложиться в корыто», то есть идти бортом к ветру. С каждым ударом под корму волна всё выше и выше взметывалась над бортами. Сети, растянутые на палубе позади капитанской рубки, уже смыло за борт.
— Ну, — сказал Крептюков, — пожалуй, в море не хуже.
Кононов намертво закрепил руль по ветру. Он боялся подумать о тех, кто, испугавшись первого шквала, полным ходом побежал в губу. В завываниях ветра в снастях ему чудились стоны и крики о помощи захлебывающихся на волне людей. Треск деревянной обшивки под ударами волн напоминал короткий треск судна, со страшной силой брошенного на камни. Кононов сам тонул трижды и не раз видел смерть на воде. Сам он её не боялся, не мог просто представить себе, как это он, Кононов, живой человек, вдруг захлебнется, потеряет сознание и пойдет ко дну в черные, холодные морские глубины. Но, когда он думал о других, ему становилось страшно.
Что-то ударило в стенку капитанской рубки и расщепило её сверху донизу. Снег и соленая пена хлестнули Кононова по лицу.
«Конец, — подумал старик. — Нет, не может быть, что конец. Уж больно скоро».
Он выглянул в трещину. Маленькую шлюпку, которую боты водят за собой на привязи, стоймя закинуло волной на палубу, и это её окованное железом днище проломило рубку. Тотчас же через палубу перекатилась другая волна, и шлюпка исчезла за бортом.
Мокрый с головы до пят, Крептюков высунул голову из люка:
— Ну что, Кононов, гибнем?
— Не знаю пока, — ответил Кононов.
Он велел Крептюкову забить люк брезентом, чтобы вода не натекла в машинное, и пойти проведать капитана. Если человек ещё не совсем потерял голову, пусть немедленно выходит наверх.
Привязавшись, по совету Кононова, к мачте, Крептюков забил люк, потом полез в каюту. Капитан лежал на койке ничком. Крептюков потянул его за плечо, но он выругался, сказал, что сапоги куда-то задевались, а босой он на палубу не пойдет, и вдруг заплакал.
— Делайте, что хотите, — сказал он. — Всё равно погибать.
— Вот дурак, — удивился Крептюков. — Ведь за твои курсы колхоз деньги платил. Двести сорок рублей заплачено за нас обоих.
Он вылез в рубку и, силясь перекричать ветер, долго объяснял Кононову, что этого дела он так не оставит, что капитана они исключат за трусость из комсомола и пусть он вообще убирается к чорту из становища.
Кононов принял руль в одиннадцатом часу утра и не оставлял его до ночи. Ураган гнал судно на запад, потом на северо-запад, в норвежские воды. «Хоть бы ещё сменился ветер, — рассчитывал Кононов, — донесло бы хоть до Шпицбергена, до кромки льдов, там суда есть, ледоколы и зверобои, соймут с бота». Никогда не видел шестидесятилетний рыбак волн такой чудовищной высоты. Снег заметал палубу, свернутые паруса, рубку, в которой уже не хватало одной стенки. Снег заливало водой, и он замерзал, одевая бот толстой ледяной коркой. Когда судно валило на борт, всё труднее и труднее ему было выпрямиться, так оно отяжелело ото льда. И всё-таки Кононов намертво закрепил руль по ветру и уводил бот в открытое море.
Очень скоро из люка опять выскочил Крептюков, крича, что в трюме показалась вода. Он с одним матросом кинулся было к помпе, но, когда стали откачивать, отказала помпа.
— Сыщите капитанские сапоги, — крикнул Кононов, — и срежьте кожу с голенищ. Не жалейте вещь — люди важнее.
Крептюков полез в каюту, сыскал под койкой капитанские сапоги, срезал с них кожу и починил помпу. Всю ночь он боролся с водой, а Кононов стоял в рубке и думал о том, что если прокинет снег и прояснится небо, то всё равно положение их совсем не завидное. Как он сумеет узнать, куда занесло их ветром. Ветер склонялся к югу, берега были далеко, впереди на сотни миль лежало не известное рыбакам море. Он не знал мореходных карт и не мог рассчитывать на свою память.
Ночь подходила к концу. Он да моторист Крептюков, только они двое были на палубе. Команда — молодые, ещё не, привычные к морю ребята — не вылезала из трюма.
— Двадцать раз ураган, — сказал Крептюков, глядя, как зеленая гора, колеблясь и пенясь, вырастает над верхушкой мачты. — Но не бывает так, чтобы в порту не знали заранее.
— Выберемся — найдем концы, — ответил Кононов.
Он вспомнил свой вчерашний разговор с Антониной Евстахиевной. Он отчетливо представлял её себе, видел, как сейчас она сидит у себя в кухне, сидит и смотрит в окошко. Ясно, что в становище их уже не ждут. «Будет тебе испытывать стихию», — ругалась ночью старуха. «Нет, старое ты чудо, — ответил он ей тогда, — стихия — не опасная, — опасен злой человек».
Он повторил Крептюкову:
— Выберемся — найдем концы.
К утру прояснело. Волна стала повальной, пологой, и далеко, за десяток миль к югу, они увидели гористый берег, освещенный холодным солнцем. Как далеко унес их от становища ураган, что это был за берег, своя это была страна или чужая, Кононов не знал. Но теперь, если даже волна понесет их к берегу, им уже не грозит опасность разбиться о камни. Раз прокинуло снег, раз видимость стала хорошей, заход даже в незнакомую губу уже не представлял такого риска. Кононов передал Крептюкову руль, а сам спустился в трюм проведать команду.
Они сидели в потемках — три приунывших матроса. Кононов принес из рубки фонарь, завернутый в рокон, чтоб ветром не задуло огонек, и матросы, когда осветилась их тесная каютка, с удивлением подняли головы. Зачем старику понадобился свет? Не всё ли равно, как ждать конца.
