Археологи с удивлением отметили поразительную точность описания гаваней, расходились лишь данные о количестве стоянок для военных кораблей: в действительности их было около 170, а не 220. Столько судов удавалось принять благодаря оригинальному и изобретательному использованию имеющейся территории. На острове помещалось тридцать крытых сухих доков, располагавшихся веерообразно и разделенных шестиугольным открытым пространством со сторожевой башней на дальней южной окраине. С северной стороны сюда можно было пройти по узкому мостику. На сушу с кораблей опускались деревянные трапы. По периферии острова можно было принять еще около 140 судов{1142}. Маловероятно, чтобы весь флот постоянно находился в гавани, за исключением зимнего времени, когда считалось рискованным выходить в море. Доки на острове использовались в основном для ремонта и оснащения судов{1143}.
Пространство торговой гавани тоже было ограниченным, всего лишь около семи гектаров полезной площади, включая причалы. Его удалось несколько увеличить сооружением платформы, выдвинутой в виде неправильной трапеции в море у входа в канал, ведущий в новый внутренний портовый комплекс, где загружались, выгружались и складировались товары{1144}.
Строительство новых гаваней стоило карфагенянам немалых усилий и вложений. По некоторым оценкам, из прибрежной болотистой низины было вынуто 235 000 кубических метров грунта. Около 10 000 кубических метров грунта надо было переместить на остров, располагавшийся посередине круглого водоема, для формирования наклона, необходимого эллингам. Несмотря на очевидные скоростные темпы работ, все строения, как свидетельствует археология, отличались надежностью и долговечностью. Даже пристани торговой гавани возводились на огромных тесаных блоках песчаника с применением кессонов для укладывания нижних рядов{1145}.
Общий план гаваней с платформой, защищающей порт от морской стихии, подтверждает вывод Полибия о том, что карфагеняне хотели скрыть его от посторонних глаз. Действительно, со стороны моря можно было увидеть лишь мощные стены и внешнюю гавань. Однако внутренние доки со стоянками для 170 судов были построены в нарушение договора, заключенного в 201 году и ограничивавшего флот Карфагена десятью кораблями. Трудно поверить в то, что римский сенат, отправлявший в город послов для посредничества в урегулировании разногласий с Нумидией, не знал о существовании нового портового комплекса. Помимо описания Полибия, не имеется иных свидетельств, которые подтверждали бы, что круглая гавань, по крайней мере в первое время, предназначалась исключительно для военных кораблей, а не торговых судов. Сооружение новых гаваней доказывает, вероятно, не игнорирование Карфагеном условий мирного договора или милитаристские устремления, а желание Рима разрешить карфагенянам нарастить торговый флот для снабжения продовольствием римских армий в Греции и Малой Азии. Гавани строились так, чтобы быть малозаметными, но не невидимыми.
Функционирование круглой гавани можно считать свидетельством того, что Рим больше не воспринимал Карфаген как серьезную военную угрозу.
Тем не менее сенат продолжал относиться к Карфагену враждебно, несмотря на содействие, которое он оказывал Риму. Особенно досаждал карфагенянам нумидийский царь Масинисса, пытавшийся обратить в свою пользу взаимную неприязнь недавних противников, возможно, из зависти к преуспевающим соседям. Прежде подневольные Карфагену нумидийцы, воодушевленные печальными для него итогами Второй Пунической войны, стали вести себя самоуверенно и даже дерзко по отношению к своему североафриканскому соседу, утратившему военную мощь. В III-II веках упрочились связи между высшими эшелонами карфагенской и нумидий-ской элиты, в основном за счет межэтнических браков. В Карфагене даже сформировалась пронумидийская фракция, возглавлявшаяся неким Гасдрубалом{1146}. В Нумидии возросла популярность карфагенских богов, таких как Баал-Хаммон и Тиннит{1147}, и археология свидетельствует о значительном пуническом влиянии на материальную культуру нумидийской элиты. В целом ряде мавзолеев, включая и Башню Хруба (Сума-дю-Хруб), построенную, возможно, для самого Масиниссы, обнаруживается эклектическое смешение стилей, присущее пунической архитектуре{1148}.[349]
Самым ярким примером влияния пунической культуры на нумидийскую элиту может служить трехуровневый погребальный монумент, возведенный для нумидийского вождя Атбана на стыке III и II веков в городе Тугга (на территории современного Туниса) и сохранившийся до наших времен[350]. Как и в мавзолее Сабрата, в мемориале Тугга архитектурная целостность сочетается с необычайным разнообразием художественных стилей и элементов: здесь мы видим и эолийские капители, украшенные цветами лотоса, и ионические колонны с декоративными каннелюрами, и египетскую лепнину. Влияние пунического мира отражено и в двуязычной надписи, исполненной на ливийском и пунийском языках. В ней сообщается о том, что хотя заказчик и строители — нумидийцы, архитектор — карфагенянин{1149}.
Культурная ассимиляция дополнялась более тесными и активными экономическими связями. Об интенсивности экономического взаимодействия свидетельствует хотя бы такой факт: нумидийское царство чеканило тяжелые бронзовые монеты, внешне схожие с карфагенскими деньгами, и это означает, что они предназначались для использования в обоих государствах{1150}. Масинисса, как предполагают некоторые авторы, совершил и аграрную революцию, ориентируясь на достижения Карфагена в этой отрасли{1151}. Он намеревался составить Карфагену конкуренцию в снабжении зерном и другими продуктами сельского хозяйства своего римского союзника.
Теперь же Масинисса рассчитал, что римляне не будут возражать, если он завладеет значительной частью сельскохозяйственных и коммерческих рынков Северной Африки. Каждый раз, когда возникали конфликты, Карфаген и Нумидия направляли в Рим послов для отстаивания своих интересов. Для карфагенян эти миссии обычно были безуспешными, поскольку римский сенат предпочитал поддержать претензии своего лояльного союзника, а не государства, к которому испытывал недоверие. Нумидийцы, естественно, старались при любой возможности подогревать подозрения Рима по отношению к Карфагену. В 170 году Гулусса, один из сыновей Масиниссы, находившийся в Риме в составе нумидийского посольства, согласно Ливию, предупредил сенат, чтобы римляне остерегались предательства карфагенян. Они-де замыслили подготовить большой флот «якобы для римлян и против македонцев, но когда флот будет готов и оснащен, карфагеняне сами решат, кого считать врагом, а кого — союзником»{1152}.
Это предостережение согласовывалось не только с озабоченностью Рима своей безопасностью, но и с уже сформировавшимся негативным восприятием карфагенян как бесчестных прохвостов, укоренившимся в сознании римлян после Второй Пунической войны (и подкрепленным, очевидно, необычайно возросшей коммерческой активностью Карфагена). Интересную иллюстрацию такого стереотипного мнения мы находим в греческой пьесе, осовремененной для римской сцены умбрийским драматургом Плавтом в 194 году{1153}. «Пуниец» был типичным дешевым спектаклем, исполненным в жанре так называемой римской новой комедии. Действие происходит в греческом городе Калидоне, но основные действующие лица (четверо) не греки, а карфагеняне. Хотя пьеса и является адаптацией более раннего греческого произведения «Карфагенянин», сомнительно, чтобы Плавт перерабатывал его без учета последних политических событий{1154}. Мало того, он вставил в свою пьесу некоторые актуальные диалоги из первоисточника{1155}.
Язвительная тональность пьесы отражена уже оскорбительным и уничижительным заголовком — The Little Carthaginian («Маленький карфагенянин»).[351] Все ее содержание сосредоточено в основном на мытарствах Ганнона, карфагенского купца, приехавшего в Грецию на поиски дочерей, украденных и проданных в сексуальное рабство. С первого момента появления на сцене он подвергается ксенофобскому высмеиванию. Уже в прологе мы узнаем о его распущенности, лживости и склонности к махинациям — все эти качества, по мнению Плавта, присущи типичному карфагенянину. Автор сообщает:
Прибывши в город, тотчас он распутниц всехОтыщет, где бы какая ни жила из них,Даст денег и, наняв, начнет расспрашивать,Откуда кто, из пленных ли, похищена ль,Какого роду, кто ее родители:Хитро он, ловко ищет дочерей своих.Все знает языки, но притворяетсяНезнающим: пуниец уж доподлинно!{1156},{1157}
Помимо явных пороков, в пьесе содержатся и намеки на потенциальные нравственные червоточины: инцест, извращенность, святотатство{1158}. Ганнон порицается и за диковинные одеяния: для римлянина отсутствие плаща, туника без пояса служат признаком женоподобия, как и серьги в ушах его спутников{1159}.
