В середине этого волшебного сада Гриффин снова поцеловал ее. И в этом поцелуе было столько страсти, столько требовательной, неутоленной жажды, что Рэйчел не смогла сопротивляться. Она чуть не задохнулась от наслаждения, когда его руки принялись ласкать ее едва прикрытую грудь, и соски, ставшие от его прикосновений твердыми и пульсирующими, явственно выступили под тонким абрикосовым батистом платья.
С тихим стоном он прижал ее к грубой коре кривого, покрытого наростами дерева, листва которого тихонько шелестела на ветру, и окинул ее откровенно раздевающим взглядом. Потом его руки медленно двинулись к дерзкому вырезу платья. Она почувствовала, как на нее накатывает волна бешеного, безрассудного восторга, когда он слегка потянул вниз платье и надетую под ним рубашку и обнажил ее грудь. Он наклонил голову, коснулся твердого, выступающего соска самым кончиком языка, и Рэйчел застонала.
– Пожалуйста,– прошептала она.
Но сладостная, безжалостная пытка продолжалась до тех пор, пока не стала почти невыносимой, пока все внутри нее не слилось воедино в бессловесной мольбе о том, чтобы он крепко, всем телом прижался к ней. Но Гриффин по-прежнему только покусывал крошечный бугорок.
Рэйчел охватило безумное нетерпение, она шептала его имя, извиваясь от наслаждения.
– Скажи это, – попросил он, щекоча пульсирующий сосок упругим кончиком языка.
– О-о,– простонала она, терзаемая желанием.
– Скажи же, – повторил он.
– Целуй же, – сдаваясь, прошептала она в сладостном томлении.
Теперь он всем ртом впился в ее грудь, всасывая ее женственную сущность в один истерзанный сосок. Рэйчел раздвинула ноги, и рука его, подняв юбки, начала ласкать ее обтянутые шелком бедра. Его пальцы двинулись вверх, дразня и безжалостно возбуждая ее.
Внезапно он оторвался от ее груди и выпрямился во весь рост, властный и неподвижный.
– Разденься,– приказал он.
Мгновение Рэйчел колебалась, почти ненавидя его за то, как он может управлять ею, подавлять ее решимость, заставлять молить о прикосновении его рук и огненных ласках языка. Она повернулась к нему спиной:
– Я не могу справиться с этими пуговицами. Движения пальцев Гриффина были неловкими, но он быстро расстегнул пуговицы. Он не сделал ни малейшей попытки стянуть платье у нее с плеч или повернуть ее к себе лицом.
Испытывая какое-то бесстыдное раздражение, Рэйчел повернулась к нему и стала ждать. Но он по-прежнему и не думал снимать с нее платье. Его глаза, весь его вид требовал, чтобы Рэйчел сама сделала это, сама обнажила себя перед его взглядом. И она подчинилась. Платье скользнуло, опустившись на мягкую землю у ее ног, будто абрикосовое облачко. Дрожащими руками, вслед за платьем она сбросила сползшую с плеч рубашку и панталоны.
«Я ненавижу тебя за то, что ты способен заставить меня сделать это, Гриффин Флетчер,– подумала она, чувствуя, как ее тело предательски дрожит под его взглядом.– Но самое странное, что я люблю тебя за это же».
Она приблизилась к нему, гордая нимфа, облаченная в покрывало лунного света, и быстрым смелым движением расстегнула на нем брюки. Его отвердевшая плоть, его хриплый, первобытный крик дали ей понять, что теперь властвует она. Она повелевает. Рэйчел медленно опустилась на колени и начала возбуждать его столь же методично и изощренно, как прежде делал это он. Но за его спиной не было дерева, и он удерживался от падения, упершись в землю широко расставленными ногами. Его дыхание было хриплым, шумным и прерывалось тихими экстатическими вскриками.
Голова Рэйчел кружилась от желания, от торжества.
– Скажи это,– велела она.
Он застонал, наслаждаясь своим сопротивлением.
– Скажи это, Гриффин.
Он почти выкрикнул требуемое слово.
Это был вопрос чести. Рэйчел продолжала до тех пор, пока он не испустил крик и не застыл в бурном освобождении.
– Ведьма,– прошептал он, опускаясь на колени и прижимая ее руками к мягкой земле.
Магическая власть опять перешла к нему. Закрыв глаза, Рэйчел отдалась его пламенному, нежному возмездию. Страсть то возносила ее к звездам, к самым границам экстаза, то со всей силы бросала обратно на землю – и это повторялось снова и снова. Когда, наконец, неровными, судорожными волнами освобождение пришло и к ней, Рэйчел вскрикнула.
Потом они долго лежали неподвижно, без сил и без слов.
– Нам пора вернуться в дом, – прошептала Рэйчел, как только обрела способность говорить.
Но Гриффин покачал головой, встал на колени и приподнял Рэйчел, помогая ей сесть. Его губы жадно прильнули к ее груди, и пока он целовал ее, Рэйчел поддерживала его, запустив пальцы в его темные спутанные волосы.
Джонас был рад относительному уединению, которое обеспечивала гостиная дома О'Рили. Он раздраженно метался перед камином, под портретом Афины. Она стояла возле закрытых дверей, скрестив руки на груди обворожительного туалета из синего шелка, и неприязненно наблюдала за Джонасом.
– Я ведь предупреждала тебя, что положение серьезное, Джонас,– произнесла Афина. В ее дрожащем голосе слышались злость и оскорбленное достоинство.
Джонас резко остановился и обрушил всю свою беспредельную злость на Афину.
– Только не Рэйчел,– угрожающе прорычал он. Но Афина сохраняла невозмутимость.
– Возможно, с тобой она и не стала бы. Но я могу тебя заверить, что они сейчас не прогуливаются под луной, обсуждая меблировку гостиной!
Джонасу хотелось умереть. В его воображении проносились чередой ужасающие картины, вызывая в нем отвращение, углубляя его всепоглощающую ярость. Рэйчел с Гриффином. Представить это было невыносимо. Он пойдет на все, но не допустит этого.
– Если ты делаешь наибольшие успехи в лежачем положении, Афина,– тихим, убийственно-оскорбительным тоном сказал он,– это не значит, что Рэйчел такая же.
Афина пожала плечами, и это движение до смешного противоречило яростному блеску в ее синих глазах.
– Думай что хочешь, Джонас. Но я больше не намерена обманывать себя – надо что-то делать, и быстро.
– Например? – огрызнулся Джонас. Афина подняла золотистую бровь:
– Например? Мы устроим так, что Гриффину придется сделать одно совершенно невыносимое для него открытие – что же еще?
Джонас со всех сторон обдумал эту идею. Как оказалось, ярость в нем еще не окончательно вытеснила разум.
– Нет, – бесстрастно сказал он.
– Почему нет? Ты можешь дождаться, пока она заснет, а потом мы сделаем так, чтобы Гриффин обнаружил тебя рядом с ней...
– Меня от тебя мутит, Афина,– Джонасу и вправду стало тошно.
В ярко-синих глазах сверкнула глубокая обида.
– Как ты, оказывается, благороден, Джонас. Разве ты не помнишь, что в первом подобном случае он едва не сошел с ума?
