Читаем без скачивания К новому берегу - Вилис Лацис

— Нет у него сына, — отрезала Анна, — Айвар больше не Тауринь, он носит фамилию своего настоящего отца… Лидума.

— Ну и чудеса… — пожал плечами Антон Пацеплис — Разве родной его отец жив?

— Он заместитель народного комиссара, а на войне был подполковником, — ответила Анна. — Что, отец, моя комнатка свободна?

— Как ты ушла, так все по-прежнему осталось… — вместо Антона ответила Лавиза.

— Могу я положить там свои вещи? — снова обратилась Анна к отцу. Тот посмотрел на жену, развел руками и буркнул:

— Мне что, клади. Комнатенка все равно пустая.

— Там не мыто и не метено с начала войны, — добавила Лавиза. — Если хочешь там жить, берись сначала за воду и веник. С меня и так хватает уборки. Теперь ведь не то, что раньше: если наймешь человека подоить коров, пополоть в огороде, сразу запишут в кулаки и заставят платить большие налоги.

И мачеха, как будто ждавшая удобного случая высказаться, еще долго ругала Советскую власть. Она была недовольна и заготовкой сельскохозяйственных продуктов, и лесозаготовительными работами, и новым председателем волисполкома.

— Неужели не могли назначить в председатели человека получше? — возмущалась Лавиза. — Выбрали Регута — последнего бедняка: ни земли у него, ни скота, ни машин. Весь век только и знал что батрачил.

Анна молча слушала и все запоминала. Ее молчание придавало мачехе смелость, и она совсем расходилась. Изредка Лавиза обращалась к Пацеплису:

— Разве не так, Антон?

— Так, так… — спешил подтвердить муж. — Нет никакого порядка. Слишком уж большую власть дали этой голытьбе.

Наконец Анне надоело слушать эти причитания. Она принесла воды, разыскала тряпку, веник и вымыла свою комнату.

Пришел Жан с покоса, и Анна наконец увидела в Сурумах человека, от всего сердца обрадовавшегося ее возвращению.

Брат сразу забросал ее вопросами:

— Расскажи все по порядку, как ты жила в эти годы? За что у тебя ордена и медали? Ты участвовала в битве под Москвой? Сколько фашистов уничтожила своими руками?

— За один вечер все не перескажешь, — ответила, улыбаясь, Анна. — Но ты тоже должен рассказать, как прожил это время при немцах. Что, Жан, отец?., не запачкал себя во время оккупации?

— Он для этого слишком ленив и неподвижен, — усмехнулся Жан. — Жил, как барсук в поре.

— А ты? — Анна пристально посмотрела в глаза брату.

— Я? — Жан задумался. — Не бойся, сестренка, за меня тебе краснеть не придется. Если у меня и нет больших заслуг перед советским народом, то плохого я тоже не делал. А за то, что я делал, правительство наградило меня вот чем… — Он зашел в свою комнатку и минуту спустя вернулся с медалью «Партизану Великой Отечественной войны». — Почти два года был связным в партизанском полку Артура Лидума. Перед тем как прогнать гитлеровцев, полгода прожил в лесу и участвовал в разных операциях.

— Вот это хорошо, Жан… Как я рада, что ты такой. Иначе здесь, в Сурумах, было бы, как в кулацкой усадьбе.

— Отец подпевает крупным хозяевам, — добавил Жан, — а Лавиза ведь дура и сама не знает, чего ей хочется. Теперь она попытается сделать из тебя батрачку… как раньше. Только ты не допускай этого. Пошли ее ко всем чертям, если будет приставать.

— Мне думается, мачеху удастся переубедить без излишней резкости, — ответила Анна.

Антон Пацеплис ушел спать, Лавиза шмыгнула в комнатку Анны. Так же, как давеча, она все ухмылялась, а ее взгляд ползал по фигуре и лицу Анны.

Наконец она не удержалась и выпалила:

— Скажи, а у тебя жениха нет? Неужели за всю войну так-таки никого и не подцепила?

Анна покраснела и отпрянула от Лавизы.

— Как вам не стыдно… — с укором ответила она мачехе.

— Ну, уж быть не может, чтобы ни с кем не погуляла… — бросила, уходя, Лавиза. — Ну, посмотрим, посмотрим, как пойдет дальше. Только нос-то не очень задирай. Если думаешь испугать меня своими медалями — ошибаешься. Я походных невест не боюсь.

Анне стало ясно, что переубедить мачеху без излишней резкости не удастся. -

«Ну ладно, если хочешь, поборемся… — подумала Анна. — Только ты будешь иметь дело не с запуганной девчонкой, которая жила здесь раньше».

4

Рано утром Лавиза постучалась к Анне:

— Вставай, мамзель, пора коров доить…

Анна поднялась и быстро, по фронтовой привычке, оделась.

«Началось… — подумала она, причесываясь перед карманным зеркальцем. — Лавиза берет вожжи в руки, старается направить мою жизнь по старой колее. Интересно, если дать ей волю, как далеко она зайдет. Как ты думаешь, Анна… — улыбнулась она своему отражению в зеркале, — не попробовать ли? Пусть человек покажет себя до конца; как только станет невмоготу, дам ей отпор».

При отъезде из Риги в Пурвайскую волость Анна намеревалась недельку-другую отдохнуть, присмотреться к жизни родной волости, а затем договориться в укоме партии о работе. Девушка хотела узнать, кто здесь работает из коммунистов и советского актива довоенного времени и что сталось с комсомольской организацией. Последний год Анна была ротным комсоргом, поэтому можно было ожидать, что после демобилизации ее пошлют на комсомольскую работу.

Анна вошла в кухню. Мачеха, стоя на коленях перед плитой, пыталась раздуть пламя в отсыревших ольховых сучьях.

— Вот так оно и получается, когда не подсушат, — сердилась она. — Фу… фу… проклятая труха! Шипит да трещит, а гореть не горит. Иди раздуй ты…

Анна разворошила и поправила слишком плотно набитый в топку хворост, зажгла кусочек бересты и положила под сучья. Вскоре языки пламени уже лизали сырой хворост, и он разгорелся сильно и жарко.

— Не забыла еще, шатаясь по фронтам… — удивлялась Лавиза. — Теперь будешь каждое утро растапливать плиту, только сама заботься с вечера о хворосте. А теперь иди подои коров. Работа пустяковая: две ведь только и остались.

Когда Анна вернулась из хлева и процедила молоко, Лавиза велела загнать коров в загон. После этого вся семья стала завтракать. Антон уже встал и выкурил первую утреннюю трубку, а Жан успел с часок поработать на лугу.

— Надо бы навоз из хлева убрать, — проговорил Пацеплис. — С весны не чищено. Скоро жижа будет заливаться за голенища.

— Так чего же? — сказала Лавиза. — Пусть Анна после завтрака берется за вилы и до обеда вычистит хлев. После обеда надо будет намочить белье.

— Нет ли у вас еще какой работы погрязнее? — спросила Анна. — Такой, что копилась всю войну? Заодно бы все переделала.

— Печная труба давно не чищена, — сказал Пацеплис. — И в бане печь потрескалась — дымит. Надо бы замазать щели глиной.

Лавиза посмотрела на Анну.

— Вот видишь, сколько для тебя работы… Довольно погуляла белоручкой. Теперь снова сама зарабатывай себе хлебушко.

— Да, вижу… — ответила Анна. — Но трубу все же придется чистить кому-нибудь еще, я не трубочист. Не знакомо мне и ремесло печника. Я думаю, трещины в печи замажет сам отец.

— У меня на такие мелочи не остается времени, — проворчал Пацеплис.

— А какие же горы ты будешь ворочать? — спросила Анна. — Пойдешь сено косить?

— Когда же? — усмехнулся Жан. — Пока отвезет бидон молока на молочный завод, пройдет полдня, а тогда уж коса траву не берет.

— Попридержи язык… — Пацеплис, насупившись, посмотрел на сына. — Что ты, молокосос, понимаешь в делах взрослых.

— Я думаю, что вычистить навоз тоже придется или отцу, или тебе, Лавиза… — продолжал Жан, никак не реагируя на замечания Пацеплиса. — Кто накопил, пусть тот и чистит. Анна не для того воевала и не для того вернулась в Сурумы, чтобы работать на лентяев. Она сама знает, что ей делать.

— Ишь, какой адвокат! — зашипела Лавиза. — Говорит, как по нотам. А ты сама что думаешь? Будешь в Сурумах дармоедкой жить или станешь зарабатывать свой кусок хлеба?

— Дармоедкой я никогда не была и не буду, — ответила Анна. — Я не хотела спешить с этим разговором. Думала по крайней мере один день пожить под командой Лавизы, чтобы узнать ее теперешний норов, но Жан расстроил мои намерения. Да и нечего приглядываться, все и так ясно. Вы, отец с мачехой, забыли одно: жизнь не стоит на месте. Вам обоим кажется, что я сегодня такая же, как была четыре года тому назад, но это грубая ошибка. Я уже не прежняя Анна и никогда такой не буду. Если хотите, чтобы дети не ушли из дому, в Сурумах должны установиться другие порядки и другие отношения. Я, например, никому не позволю сесть мне на шею, и Жан этого не потерпит. Старое больше не вернется, поймите это раз навсегда. Я ни одного дня не пробуду здесь на положении бессловесной рабочей скотины. Твое грубое, вызывающее поведение, Лавиза, оскорбительно, и я прошу никогда больше не разговаривать со мной в таком тоне. А ты, отец, хоть бы на старости лет устыдился и перестал лодырничать. С тех пор как я тебя помню, ты никогда себя не утруждал. Но должен когда-нибудь в доме установиться порядок. Когда-нибудь и хозяину надо начать работать. Мне не трудно убрать навоз из хлева, вычистить трубу и замазать печь в бане, но я не хочу отнимать у тебя, уважаемый отец, положенной тебе работы.