Читаем без скачивания Долгое дело - Станислав Родионов

— Веруша, как ты ко мне относишься?

— Такой вопрос…

— Понимаю, что искренний ответ на него получить трудно, но я спрашиваю не из праздности.

— Очень хорошо отношусь…

— Ещё бы, я твой шеф, — усмехнулась Калязина.

— Бывает, что и шефов не любят.

— Редко. Интерес друг к другу, милочка, определяется социальным положением людей. Кто выше, тот и лучше. Для подчинённого начальник всегда интересен, а для начальника подчинённый почти никогда не интересен.

— Значит, я вам не интересна? — решилась Вера на вопрос.

— Милочка, тогда бы я не пришла.

— А я вас уважаю больше всех.

— Больше всех, Веруша, уважать надо только себя.

Калязина польщённо улыбнулась.

Иметь последователен, учеников, школу — не мечта ли?

— А как ты, милочка, относишься к органам внутренних дел?

— К милиции? Никак. Хотя… — замялась Вера.

— Что «хотя»?

— Она жизнь мою испортила.

— Каким образом?

Вера украдкой глянула на фотографию молодого человека с напыщенными усиками.

— Я Вам не сказала… Муженёк мой сидел.

— И за что?

— Он был директором склада. Приехала однажды ревизия, а у него в бочках вместо подсолнечного масла вода. В мешках вместо сахарного песка речной. Посадили, ну а потом он ко мне и не вернулся…

— Вот, милочка, и мне милиция жизнь портит.

— Я об этом читала в газетах, но так и не поняла, за что.

— За что? — воодушевлённо удивилась Калязина, доставая сигареты. — За что…

День светлел — он то светлел, то темнел. Сейчас вот светлел. Осеннее солнце прощупывало космы тумана неуверенными лучами. Без четверти три, а день посветлел. Туман, как дым, испуганно поднимался к небу. Возможно, что через пятнадцать минут у неё появится ассистентка не только для сверхчувственных опытов. Как только пробьёт три и весь туман уйдёт в небо.

— Веруша, нужно жить так, как считаешь нужным.

— А я ничего не считаю…

— Тридцать два года. А пришло к тебе то, что должно прийти к женщине в тридцать два?

— Я и не знаю, что должно прийти к женщине в тридцать два. Замужество?

— Есть у тебя украшения, натуральные, разные, каждый день новые? Есть у тебя одежда, не синтетическая, не копеечная, а шёлковая, цигейковая, норковая? Есть у тебя просторная квартира с заказной мебелью от «Интуриста» и телефоном в ванной? Деньги, есть у тебя деньги, не зарплатные, не рублёвочки с троечками, а свободные, несчитанные? А есть ли у тебя друг с сильными и нетерпеливыми руками? И в конце концов, есть ли у тебя напитки, вселяющие любовь, радость и фантазию? Я имею в виду ликёр, ром и коньяк…

— Такую жизнь я видела только в кино.

— А всё, милочка, должно приходить в своё время. Мужчина и деньги в пятьдесят лет нужны? Да. Но это совсем не то, что мужчина и деньги в двадцать — тридцать.

— Ко мне всё опаздывает или вовсе не приходит. Телефон и тот звонит, когда я уже звонка и не жду.

Аделаида Сергеевна посмотрела на часы — ровно три. И туман высох.

— Веруша, я помогу: твой телефон будет звонить вовремя.

От просветлевшего ли дня, от горячего ли кофе, от выпавших ли надежд, от всего ли вместе лицо ассистентки скинуло обычную пугливую сухость и порозовело, как яблочко, высвобожденное из тени.

— Аделаида Сергеевна, дайте сигарету…

Закурила она со вкусом, глубоко. И порозовела ещё больше, вместе со своим изящным носиком.

— За что? — переспросила Калязина, возвращаясь к задевшему её вопросу. — А кто я, по-твоему?

— Учёная…

— Официально я врач-эпидемиолог, работающая на полставке в Лаборатории психологии. А неофициально?

— Известный парапсихолог.

— А неофициально я — ведьма.

— Как «ведьма»? — засмеялась Вера.

— Парапсихология у нас идёт за чертовщину. И если человек ею занимается, то кто он? Раньше таких, как я, жгли на площадях на медленном огне. Теперь меня сжечь как-то неудобно, вот и пришили уголовное дело.

— Убийство?

— Нет, кражу бриллианта из магазина.

— Разве там украдёшь?

Аделаида Сергеевна улыбнулась материнской улыбкой:

— Думала, что застану у тебя мужчину. Не понимаю, почему они тебя не осаждают. Молодая женщина, у которой сексуальные формы сочетаются с наивностью, для них приятнее коньяка.

— Я допустила бестактность? — опечалилась Вера.

— Нет, ты допустила глупость, — пошутила Калязина и посмотрела на часы: двадцать минут четвёртого. — Милочка, вызови мне такси…

Пока хозяйка названивала, Аделаида Сергеевна прохаживалась по комнате, разминая уже отдохнувшие, уже засидевшиеся ноги.

Проверка почти кончилась. Мерзлотная тревога обтаяла, потеряв свои угластые очертания. Нет, не пропала и не должна пропадать, потому что тревога — это страж здоровья. На неё, на Калязину, нужны Петельниковы, как волки для популяции зайцев. Рябининых не считаем, покойники не страшны. Петельниковы, то есть волки, догоняют зайчишек слабеньких и задумчивых. Как вот этого молодого человека с пустым взглядом и вздорными усиками, заливавшего в бочки воду вместо подсолнечного масла…

— Аделаида Сергеевна, машина пришла.

Калязина выбросила окурок в форточку, надела плащ и повязала старушечий платок.

— Милочка, запомни наш разговор. И не носи этих тяжёлых стародамских бус. Они похожи на перетянутую кишку. До вечера…

Она поехала домой, куда такси добиралось сорок минут, — не езда, а дежурство у светофоров. Рассчитавшись с водителем, Аделаида Сергеевна вошла в парадную, достала ключи, открыла свой почтовый ящик и достала письмо. Прилипший волосок цел, конверт не вскрывали. Теперь его можно и порвать. Раисе Фортепьянцевой оно ни к чему, поэтому кто-то услужливо его забрал и опустил в ящик. Кто-то…

Из дневника следователя (на отдельном листке).

Вадим прав, помогает от нервов.

Хочу в сосняке раствориться,Шишкой упасть на заре,Медовой смолой прослезитьсяИ каплей застыть на коре.Но мгла, как лихая забота,Ложится на душу мою…Опять под ногами болото,В котором безвольно стою.

Добровольная исповедь.

Чем прекрасно детство? Запретными плодами. Ждёшь, когда вырастешь и начнёшь их рвать. В конце концов, жизнь — это срывание запретных плодов. Есть люди, вроде моей ассистентки, которые предпочитают жевать кислые яблочки, забывая, что в запретных плодах много витаминов. Кстати, запретный плод сладок не потому, что он запретен, а потому, что он сладок.

После телефонных звонков ноющий жгут отпустил грудь. Сам, без лекарств, после телефонных звонков. Но Рябинин всё ещё прислушивался к уходящей боли, не веря, что она уходит.

И промелькнуло, исчезая…

…Наше сознание всю жизнь с удивлением прислушивается к умирающему телу…

Что-то промелькнуло. Ожил, заработала голова, ушла боль — ожил. Отлегло. Хорошее слово — «отлегло». На Рябинине лежало, давило, и вот отлегло. Можно чем-нибудь заняться. Например, думать о смысле жизни впереди долгое утро, и никто не мешает. Рябинин тяжело вздохнул и замер у окна, как у края поздней сентябрьской ночи.

Ветерок — холодный, чёрный, с мелкими брызгами — ложился на лицо, как лёд на обожжённую кожу. Сколько он так может дуть — час, два, до утра? Рябинин забыл часы, измеряя теперь время перепадом ветра, силой дождя и кратким светом иногда загоравшихся окон в далёком доме. Как он, Рябинин, сейчас видится оттуда, из тьмы? Посреди чёрной ночи, посреди чёрного дома, посреди яркого проёма окна стоит человек… Кто же он?

А кто он? Мужчина, скоро будет сорок, глава семейства, следователь прокуратуры. Все мужчины, всем будет сорок, все имеют семью и специальность. Что он дал государству? Расследовал несколько сотен уголовных преступлений. И только-то? Не выращивал хлеб, не плавил сталь, не рубил уголь… Не воевал, не совершил подвига… А что он дал жене? Слёзы и бессонные ночи. Она и сейчас не спит, конечно, не спит. А что он может дать Иринке — что может дать отец, который вечером ещё на работе, а по выходным на дежурстве? Что он дал друзьям, кроме редких бесед? И что он дал людям? Тогда откуда же у него право спорить, не соглашаться, учить, бороться? Он часто спорит… Получается, что всегда считает себя правым? Но если человек всегда прав, наверняка он не прав в чём-то Главном, в самом Главном. В чём же не прав он?

И промелькнуло, исчезая…

…Уступать человеку… Не то же самое ли, что и делать добро?..

Он не прав, потому что ищет врагов, а не союзников. Вместо борьбы нужно стучаться в человеческую душу. Он же спорит и спорит — с прокурором, с Васиным, с Вадимом, с женой. Довёл Лиду до страшной мысли, чуть ли не до измены. Но ведь он жалостлив. К кому — к преступникам, к посторонним, к прохожим? А к друзьям и сослуживцам?