Но примечательная светлая окраска кожи и волос этой породы не была признаком открытого и дружелюбного характера.
Тобаи жили в совершенном отъединении от других племен и молились своим богам с суровою важностью. Другие племена очень боялись тобаев и предпочитали обходить их на далеком расстоянии, а белые, попадавшие в их руки, теряли возможность сообщить что-нибудь о них впоследствии. Они бывали поголовно убиты, и, если их мясо обладало особыми достоинствами, то и съедены до костей.
Отец Амброзио, единственный белый, вернувшийся от них живым, благодаря тому, что его медицинские познания помогли ему вылечить молодую жену вождя, утверждал, что тобаи жестоки, но при случае могут выказать некоторое величие души. Из этой экспедиции привез он с собою юного сироту Паквая, который с трогательною верностью следовал за своим учителем до самой его смерти и похоронил его под пальмою на берегу Кассикаире, небольшой речки, соединяющей Амазонку с Ориноко.
Обо все этом размышлял Паквай, сидя у небольшого костра в огромном пампассе Матто гроссо. Маленькая речная свинка, застреленная им несколько часов тому назад, поджаривалась на горячих угольях.
Тобай сидел неподвижно. Он наслаждался одиночеством и тихим шелестом сухой, жесткой травы. Высоко на небе птица описывала большие круги. То был кондор.
Внезапно мысли Паквая приняли другое направление. Суровые, твердые черты его лица стали мягкими, а глаза — мечтательными.
Он вспомнил одно из величайших своих приключений. Это было, когда в его жизнь вошел человек с дальнего севера, «Белый Кондор», который появился среди гаучасов близ города Корриентес[6] и сталью своих глаз принудил их подчиниться ему. Велика была сила его кулаков. Он стал для Паквая господином и другом…
Внезапно вблизи раздались три выстрела. Тобай вскочил на ноги. С вытянутою шеей и с пальцем на спуске ружья, он ждал, удивленный и взволнованный. Паквай знал, что на всей земле не было места, столь пустынного, как это. Для него было вообще сомнительным, чтобы человек мог ступить на эту негостеприимную землю с ее смертельно-ядовитою мангровой. До сих пор ему ни разу не удалось заметить следов человека в этом страшном уголке прерии. И вдруг теперь прозвучали внезапные, но явные свидетели человеческой культуры — три револьверных выстрела.
Паквай был опытен и прекрасно знал, что эти глухие короткие выстрелы не могли исходить из винчестера или браунинга крупного калибра. Даже револьверы Смит-Вессон или наган дают более громкий выстрел.
Но кто же мог стрелять в этой безрадостной пустыне?
Вдруг тобай заметил маленькое, голубоватое кольцо дыма, которое поднялось над степью и растаяло в лучах солнца. Выстрелы, значит, были направлены в небо, и так как ни один разумный человек не станет стрелять в кондора, находящегося на высоте тысячи метров, то нетрудно было угадать, в чем дело.
Паквай опустил свое охотничье ружье и без дальнейших раздумий пошел на выстрел по траве в человеческий рост вышиною. Несколько минут спустя он склонился над потерявшим сознание профессором. К своему изумлению, он увидел старого седого человека в смертельном изнеможении. Револьвер выпал из худой руки, более похожей на иссохшую лапу. Выстрелы были, по-видимому, произведены последним усилием слабеющей воли. Но человек был еще жив.
Паквай не терял времени.
Он взял на руки исхудалое тело, легкое, как тело ребенка, и перенес его к своему костру. Он распустил платье старика, влил смесь коньяка и воды в сухие безжизненные губы и проделал над ним движения, необходимые для восстановления искусственного дыхания. Этими разумными приемами он скоро достиг своей цели. Через несколько минут старик открыл глаза и осмотрелся спокойным и ясным взглядом. Он не пытался приподняться, но быстро взвесил положение. Его испытующий взор устремился на склонившегося над ним человека, и, казалось, он остался доволен своим наблюдением.
— Что могу я сделать для вас? — спросил по-испански Паквай, и его мягкий, спокойный голос покрывал чуть заметный гортанный индейский акцент. — Я принадлежу к миссии красного креста из Коимбры, — продолжал он. — Мое имя — Паквай.
Слабая улыбка пробежала по отмеченным смертью чертам старика.
— Немного воды, — прошептал он.
Сделав несколько глотков, профессор остался лежать тихо в течение нескольких минут. Он собирался с последними силами. Затем он начал говорить короткими, сжатыми фразами, как человек, желающий рассказать возможно больше в короткое время.
— Во внутреннем кармане у меня на груди лежит мой путевой дневник, — сказал он. — Возьми его и, когда я умру, отошли к тому, кто может продолжать работу, которую мне пришлось прервать. Мое имя, адрес и завещание найдешь ты в том же кармане. Этот дневник содержит важные сведения — путь к великой тайне. Остальные бумаги пригодятся, быть может, для того, кому суждено окончить мое дело. У меня было достаточно воли, но не хватило силы. Цель так высока, что стоит пожертвовать силы и жизнь, чтобы достигнуть ее. Я не сожалею о моем путешествии — иначе я был бы плохим сыном науки. Понимаешь ли ты меня, друг?
— Да, — ответил Паквай торжественно. — И твой дневник я передам верному человеку, обладающему истинною силою духа. Но ты говоришь о смерти. Жизнь еще нуждается в тебе, господин.
Старик покачал головою.
— Я сам врач, — сказал он. — Уже восемь дней, как смерть подстерегает меня. Конец мой близок. Во мне остались живы, быть может, только несколько мозговых клеток. Они — хранители моей последней воли. Пройдет немного минут, и все будет кончено…! Но я могу теперь умереть спокойно. Ты — человек, достойный доверия, Паквай. Твое имя известно по ту сторону Аконкагуа.[7] Но теперь оставь меня в покое… Как хорошо старому человеку уснуть!..
Около двух часов просидел Паквай у изголовья умирающего Раймонда Сен-Клэра. Он отгонял от него насекомых и заслонял его от жгучих лучей солнца, меж тем, как тяжелое дыхание старика становилось все тише и тише.
Вдруг умирающий приподнялся, опираясь на руки.
— Инеса! — воскликнул он, — берегись черного Антонио! Проклятие ему и всему его роду!
Со стоном он упал навзничь. Судорога, сводившая черты его лица, стихла, и лицо приняло мягкое и ясное выражение, в то время как жизнь медленно отлетела от старика. Бледные губы его двигались, словно шепча что-то. Он теперь был далеко, далеко, в ином времени. Быть может, сидел он у кафедры Пастера и повторял слова учителя: прекрасно умереть за великое знание.
Через несколько минут Паквай поднялся. Он долго стоял, склонив голову. Ни один звук не нарушал окружавшей его торжественной тишины.
Только высоко в небе кружился кондор, далекий и величавый.
ГЛАВА III Хирург
Операция была окончена.
Высокий, сильный доктор, целой головой превышавший всех ассистентов, умывал окровавленные руки в то время, как уносили пациента.
Сестра милосердия подошла к нему,
— Пятнадцать минут, — сказала она отрывисто.
Хирург, довольный, кивнул головой.
— Идет, идет, — сказал он спокойно, — а как с наркозом?
— Больной уже проснулся. Он вполне благополучен. Это необыкновенно симпатичный, терпеливый юноша. Его мать здесь и желает говорить с доктором.
— Я сейчас приду.
В приемной стояла высокая, бедно одетая женщина в черном. Она была очень бледна, а покрасневшие глаза и нервно трепетавшие руки свидетельствовали о бессонных ночах. Ее низкий приятный голос дрожал, когда она обратилась к доктору с ясными голубыми глазами.
— Ну что? Как?..
— Это тяжелый случай, сударыня. Операция прошла прекрасно. Остальное должны довершить туберкулезные врачи.
— Я не совсем понимаю…
— Как вам известно, у вашего сына сильно затронуто одно легкое. Это легкое мы изъяли из употребления, удалив несколько ребер.
— Все это кажется мне ужасным!
— Почему? Лучше освободиться от больного органа, который мешает и причиняет вред. Многие люди, — старые и молодые, живут с одним легким и чувствуют себя великолепно… А ваш сын, я думаю, будет совсем здоров. Это также мнение специалиста по легочным болезням, который присутствовал при операции. Никаких излишеств. Если он обладает спокойной и уравновешенной природой, он проживет дольше, чем кто-либо из нас.
Бедная женщина словно помолодела на десять лет. Она схватила руку доктора и горячо пожала ее.
— Как мне благодарить вас! — промолвила она, — Это мой единственный сын, и я вырастила его моими трудами. Сегодня — самый счастливый день в моей жизни!
Она быстро отвернулась, чтобы скрыть слезы радости, выступившие на ее глазах.
Доктор посмотрел на нее. Уже не было перед ним пожилой, измученной матери — словно молодая девушка, выбежала она из серой больничной комнаты.
