Так было принято решение оставить нас в Ираке. Мы вошли в состав английской армии, которой командовал генерал Вильсон, позже ставший фельдмаршалом. Предполагалось, что наше командование расположится в Киркуке, а дивизии — частично в Киркуке, частично — в находившемся неподалеку от нас (в тридцати километрах) Канекине.
Мы были там нужны не столько с точки зрения возможного проникновения немцев в эти районы, сколько для предотвращения на нефтепромыслах внутренних беспорядков — ведь Ирак относился к англичанам враждебно и мог вторично предпринять попытку вырваться из-под английского влияния. И вот, чтобы не допустить этого и сохранить господство англичан, использовалась теперь Польская армия.
О Польше говорить не пришлось. Когда Андерс довольно робко намекнул о наших общих вопросах, Черчилль с раздражением ответил, что теперь не время рассуждать о польских делах, что сейчас есть более важное дело — выиграть войну[73].
Когда затем Андерс заметил, что армия измучена, так как находилась в тяжелых климатических условиях, и было бы хорошо, если бы она могла остаться в Иране или перебраться в Палестину, чтобы отдохнуть, Черчилль не без иронии возразил, что, насколько ему известно, Андерс «не уполномочен детально рассматривать эти вопросы». Он, Черчилль, считает, что будет лучше, если окончательно это будет согласовано с Сикорским в Лондоне. По его мнению, условия для Польской армии будут замечательные, а стратегические цели, о которых говорил Андерс, требуют ее пребывания именно в Ираке, а не в каком-либо другом месте. На этом, собственно, беседа и закончилась.
Запись ее вел английский полковник Джекоб. Когда Гулльс принес запись Андерсу, последний был очень недоволен рядом формулировок и обратился к Гулльсу с просьбой изъять их. Тот ответил, что сделать этого не может, так как все соответствует действительности и ему не дано права вносить поправки. Затем полностью перевел всю запись беседы, заметив, что она парафирована английской стороной и никаким изменениям не подлежит. Андерс вынужден был подписать то, что ему представили. В польском переводе записи этой беседы ряд мест был произвольно препарирован Андерсом. После переговоров в Каире мы примерно 25 августа 1942 года вернулись в Тегеран. Затем Андерс побывал в Пехлеви, откуда войска тем временем уже перебирались в Ирак.
Итак, мы снова оказались в пустыне, и притом в одной из крупнейших и самых жарких пустынь мира, где нас еще больше мучил зной, еще больше терзала малярия.
Сикорский был очень подавлен происшедшим. Он был уверен, что это результат интриг и происков Андерса, но не знал, как все произошло. Взгляды Андерса и его желание вывести армию из Советского Союза ему были давно известны, но он не мог предположить, что Андерс зайдет так далеко и осмелится вопреки его приказам и постановлению правительства, на свой страх и риск провести столь ответственную и принципиальную акцию.
За невыполнение приказа, запрещавшего выезд для встречи с Черчиллем, Сикорский приостановил назначение Андерса на должность командующего польскими войсками на Ближнем Востоке. Кроме того, он выразил намерение вообще отстранить его от исполнения служебных обязанностей.
Переговоры по этому вопросу тянулись несколько недель. Кот старался, как мог, спасти Андерса. Он совещался с ним по многу часов в день и после каждого такого совещания посылал Сикорскому телеграмму, в которой оправдывал поведение Андерса и советовал оставить его на должности командующего на Ближнем Востоке.
20 августа 1942 года, в тот самый день, когда Андерс вылетел в Каир, Кот направил Сикорскому такое письмо:
«…Я ужасно подавлен твоей телеграммой Андерсу. Ругать его за то, что он в Москве решал весьма срочные вопросы, — это ведь для него невероятно обидно… Запрещение совершить поездку в Каир Андерс воспринял весьма болезненно. Нельзя было к этому так относиться. Если Черчилль вызвал его в Москву для обсуждения вопросов Ближнего Востока и затем перенес разговор на вечер 20 числа этого месяца в Каире и прислал за ним сюда самолет, то чем можно было бы объяснить отказ от встречи? Нужно было бы сослаться на твой приказ, но ведь он опоздал, так как телеграмма пришла два часа ночи, а вылет был назначен на пять утра. Впрочем, от этого разговора может быть лишь польза для польского дела. Английское командование не во всем доброжелательно относится к полякам, доказательством чего может служить хотя бы выделение для размещения польского войска малярийных районов пустыни, куда не посылают английских солдат. Я полагаю, что переговоры Андерса дают единственную надежду на отвод наших частей из района, куда их сейчас направляют. Кроме того, из телеграммы следует, будто дивизии, прибывающие из СССР, должны расформировываться и вливаться во второй корпус. Это значит, что Андерс должен быть поглощен Зайонцем. Если и можно говорить о каких-то ошибках Андерса в России, то я уверен, что он своей энергией и полководческим талантом выше всех здешних на несколько голов, и что войска, прибывшие из СССР, не признали бы другого командующего, так как все были очевидцами невероятных трудов и усилий Андерса. Мне кажется, что и Черчилль, и Брук, и другие только в нем видят действительного командующего польской армией и именно с его мнением будут считаться. Впрочем, это покажет будущее. Интересы нашего дела на Востоке требуют, чтобы здесь не было никаких кризисов, а тем более раздраженности. Поэтому, видя, как удручен Андерс твоей телеграммой, очень прошу тебя изменить в отношении его тон и показать ему, что он пользуется твоим доверием, которого он заслуживает больше, чем те, кто здесь против него интригует по чьей-то команде, — сторонники старого режима и „двуйками“, на словах защищающие сейчас тебя от Андерса, а в других разговорах заявляющие, что их вождем был и будет Рыдз…»
Вот какое письмо прислал «друг» Сикорского Кот в то время, когда он уже хорошо знал Андерса и был посвящен в различные его махинации. Сколько фальши в этом письме!
Совершенно очевидно, что Черчилль приглашал Андерса в Москву не для обсуждения вопросов Ближнего Востока. О Ближнем Востоке мой шеф не имел ни малейшего представления, и трудно себе представить, чтобы английский премьер-министр интересовался его мнением и искал у него какого-то совета на сей счет. Черчилль пригласил Андерса в Москву в расчете на то, что получит определенные конкретные данные о положении в России.
Телеграмму, запрещавшую вылет в Каир, Андерс получил в гостинице «Дербент» в десять часов вечера, во время ужина, на котором присутствовал и Кот. А в два часа ночи поступила шифровка аналогичного содержания. Вылет был назначен на восемь часов утра, следовательно, имелось вполне достаточно времени для его отмены.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
