– Но Руган-старший и слышать об этом не хочет.
– Вы имеете в виду, что он не станет делать это под свою ответственность. Но я оставил ему расписку за своей подписью, что пропуск в Париж и обратно в Медон для мадемуазель де Керкадью выдан им по моему приказу. Мои полномочия, которые я предъявил ему, снимают с него ответственность за то, что он мне повиновался. Этой распиской он должен воспользоваться только в крайнем случае, для своей защиты. Взамен он выдал мне этот пропуск.
– Он уже у тебя?
Господин де Керкадью взял листок бумаги, протянутый Андре-Луи, и рука его дрожала. Он приблизил листок к свечам и, прищурив близорукие глаза, принялся читать.
– Если вы пошлете этот пропуск утром с Руганом-младшим, Алина будет здесь к полудню, – сказал Андре-Луи. – Сегодня, к сожалению, уже ничего нельзя сделать, не вызвав подозрений: час слишком поздний. Итак, крестный, теперь вы знаете, почему я явился к вам, нарушив ваш приказ. Если я могу быть еще чем-нибудь вам полезен, вам стоит лишь приказать, пока я здесь.
– Но разве, Андре… разве Руган не сказал тебе, что там есть и другие…
– Он упомянул госпожу де Плугастель и ее слугу.
– Тогда почему же?.. – Господин де Керкадью остановился и вопросительно взглянул на Андре-Луи.
Тот с очень серьезным видом покачал головой.
– Это невозможно, – ответил он.
Господин де Керкадью даже рот открыл от изумления.
– Невозможно? – переспросил он. – Но почему?
– Сударь, то, что я делаю для Алины, не вынуждает меня идти на сделку с совестью, – правда, ради Алины я бы пошел против совести. Но госпожа де Плугастель – совсем другое дело. Ни Алина, ни ее родные не замешаны в контрреволюционном заговоре, который является истинным источником катастрофы, угрожающей нам. С чистой совестью я могу помочь ей уехать из Парижа. Но госпожа де Плугастель – жена графа де Плугастеля, о котором всем известно, что он агент, осуществляющий связь между двором и эмигрантами.
– Тут нет ее вины, – в ужасе воскликнул господин де Керкадью.
– Согласен. Но ее в любой момент могут вызвать, чтобы установить, принимает ли она участие в интригах мужа. Известно, что сегодня она была в Париже. Если завтра ее начнут разыскивать и откроется, что она уехала, начнется расследование. Обнаружится, что я нарушил свой долг и воспользовался своими полномочиями для личных целей. Надеюсь, сударь, вы понимаете, что на такой риск не идут ради постороннего человека.
– Постороннего? – с упреком переспросил сеньор.
– Да, постороннего для меня.
– Но для меня она не посторонняя, Андре. Она моя кузина и друг, которым я дорожу. Ах боже мой, то, что ты сказал, доказывает, что ее необходимо срочно увезти из Парижа. Ее нужно спасти, Андре, – любой ценой! У нее гораздо более опасное положение, чем у Алины!
Он стоял – проситель перед своим крестником, непохожий на сурового человека, приветствовавшего Андре-Луи, когда тот вошел. Лицо господина де Керкадью было бледным, руки дрожали, на лбу выступили капли пота.
– Крестный, я бы сделал все, что можно, но это не в моих силах. Спасти ее – значит погубить Алину и вас, а также и меня.
– Мы должны рискнуть.
– Конечно, у вас есть право говорить за себя.
– О, и за тебя, поверь мне, Андре! – Он приблизился к молодому человеку. – Андре, умоляю тебя поверить на слово и получить пропуск для госпожи де Плугастель.
Андре взглянул на него, заинтригованный.
– Это странно. Я сохранил благодарную память о том, что она заинтересовалась мной на несколько дней, когда я был ребенком, а также проявила ко мне интерес недавно в Париже, когда пыталась обратить меня в то, что считает истинной политической верой. Но я не стану рисковать за нее своей шеей или вами с Алиной…
– Ах! Но послушай, Андре…
– Это мое последнее слово, сударь. Уже поздно, а я хочу ночевать в Париже.
– Нет, нет! Подожди! – Сеньор де Гаврийяк пришел в неописуемое отчаяние. – Андре, ты должен!
В этой настойчивости и неистовом упорстве было что-то странное, заставлявшее предположить, что тут кроется какой-то таинственный мотив.
– Должен? – переспросил Андре-Луи. – Но почему? Ваши доводы, сударь?
– Андре, у меня достаточно веские доводы.
– Прошу вас, позвольте мне самому судить об этом, – безапелляционным тоном произнес Андре-Луи.
По-видимому, его требование привело господина де Керкадью в отчаяние. Он шагал по комнате, заложив руки за спину. Наконец он остановился перед крестником.
– Ты не можешь поверить мне на слово, что такие доводы существуют? – спросил он с сокрушенным видом.
– В таком деле, как это, – деле, которое может меня погубить? О, сударь, разве это было бы разумно?
– Но если я скажу тебе, то нарушу слово чести и свою клятву. – Господин де Керкадью отвернулся, ломая руки, и состояние его было достойно сожаления. Затем он вновь повернулся к Андре-Луи. – Положение безвыходное, и поскольку ты столь невеликодушен, что настаиваешь, я вынужден открыть тебе правду. Она поймет, когда узнает: у меня нет выбора. Андре, мой мальчик… – Он снова замолк в испуге, потом положил руку на плечо крестнику, и тот, к своему изумлению, увидел, что бесцветные близорукие глаза полны слез. – Госпожа де Плугастель – твоя мать.
Последовало долгое молчание. То, что услышал Андре-Луи, трудно было сразу осознать. Когда до него наконец дошли слова крестного, первым его побуждением было вскрикнуть. Но он овладел собой и сыграл стоика – он вечно должен был кого-то играть и был верен себе даже в такой момент. Он молчал до тех пор, пока актерское чутье не подсказало, что он сможет говорить спокойно.
– Понятно, – сказал он абсолютно невозмутимо.
Он окинул взглядом прошлое, перебирая воспоминания о госпоже де Плугастель. Наконец-то он понял ее странный интерес к нему и нежность, смешанную с печалью, которые до сих пор интриговали его.
– Понятно, – повторил он и добавил: – Конечно, только дурак мог не догадаться об этом давным-давно.
На этот раз вскрикнул господин де Керкадью, отпрянувший, как от удара.
– Боже мой, Андре, из чего ты сделан? Как ты можешь подобным образом принимать такое известие?
– А как я должен его принимать? Разве меня должно удивить открытие, что у меня была мать? В конце концов, еще никому не удавалось появиться на свет без участия матери.
Внезапно Андре-Луи сел, чтобы скрыть предательскую дрожь. Он вынул из кармана платок, чтобы вытереть лоб, ставший влажным, и неожиданно для себя разрыдался.
При виде этих слез, катившихся по побледневшему лицу, господин де Керкадью быстро подошел к нему, сел рядом и ласково обнял за плечи.
– Андре, мой бедный мальчик, – шептал он. – Я… я был дураком, когда думал, что у тебя нет сердца. Меня обмануло твое дьявольское притворство, а теперь я вижу… вижу… – Он не знал, что именно видит, или же не решался выразить это словами.
– Пустяки, сударь. Я ужасно устал, и… у меня насморк. – Затем, поняв, что эта роль ему не по силам, он отказался от всякого притворства. – Но… но почему из этого сделали такую тайну? Хотели, чтобы я никогда об этом не узнал?
– Да, хотели… Это… это следовало сделать из осторожности.
– Но почему же? Раскройте мне тайну до конца, сударь. Рассказав мне так много, вы должны рассказать все.
– Причина в том, мой мальчик, что ты появился на свет года через три после того, как твоя мать вышла за господина де Плугастеля, года через полтора после отъезда ее мужа в армию и месяца за четыре до его возвращения. Господин де Плугастель никогда ничего не подозревал и по важнейшим семейным причинам не должен ничего заподозрить. Вот почему все хранилось в строжайшей тайне. Вот почему никто не должен был ничего знать. Когда пришло время, твоя мать уехала в Бретань и под вымышленным именем провела несколько месяцев в деревне Моро. Там ты и появился на свет.
Андре-Луи осушил слезы и теперь сидел, сдержанный и собранный, что-то обдумывая.
– Когда вы говорите, что никто не должен был ничего знать, то, конечно, хотите сказать, что вы, сударь…
