«На несколько порядков дольше, чем ты прожила» — говорит дух. Из воздуха над кроватью материализуется поднос с хлебом и банками с нутом и оливками, а в углу появляется гардероб. «Я могу начать объяснения сейчас или подождать, пока ты поешь. Что ты предпочитаешь?»
Амбер снова смотрит вокруг, и ее взгляд останавливается на белом экране в оконном проеме. «Давай прямо сейчас. Разберусь» — говорит она с заметной горечью. «Я предпочитаю осознавать свои ошибки как можно быстрее».
«Мы-я можем сказать, что ты решительный человек» — говорит дух, и в его голосе появляется оттенок гордости. «Это хорошо, Амбер. Тебе потребуется вся твоя выдержка, чтобы выжить здесь…»
* * *
В храме у башни, нависающей над иссушенными равнинами, настало время покаяния, и мысли жреца, живущего в ней, полны сожаления. Сейчас Ашура, десятый день Мухуррама, как показывают часы реального времени, все еще отбивающие ритм другой эры. Тысяча триста сороковая годовщина мученичества Третьего имама, Сайида аль-Шухады.
Священник башни долго медитировал, погружаясь в молитвы и вспоминая строки священного писания. Сейчас, когда громадное красное солнце склоняется к горизонту бесконечной пустыни, его мысли возвращаются к настоящему. Ашура — совершенно особый день, это день искупления всеобщей вины и зла, содеянного через бездействие. Но в свойствах Садека — все время смотреть вовне, в будущее. Он знает, что отворачиваться от прошлого — порок, но так устроено его поколение. Поколение шиитского духовенства, ответившего на неумеренность прошлого века, поколение, которое отстранило улама от влияния, отступило от закона Хоменеи и его последователей, оставило управление народу и всерьез погрузилось в парадоксы модерна. Особым интересом Садека, его страстью и вдохновением в теологии, являлись исследования, направленные на пересмотр эсхатологии и космологии. И здесь, в башне высушенной солнцем глины, священник проводит несчетные процессорные циклы в раздумьях над одной из самых ужасных проблем, с которыми только сталкивались муджтахиды[182] — над парадоксом Ферми.
Однажды Энрико Ферми с коллегами обсуждали за обедом — могут ли другие миры быть населены продвинутыми цивилизациями?. «Да» — сказал он, — «но если это так, то почему они ни разу не заходили в гости?»
Садек завершает вечерние молитвословия почти в полной тишине, потом встает, привычно потягиваясь, и выходит из маленького и одинокого дворика у подножия башни. Он открывает разогретые солнцем ворота из кованого железа, и они опять поскрипывают. Он смотрит на верхнюю петлю и хмурится, желая, чтобы она была чистой и исправной. Подлежащая физическая модель признает его ключи доступа, и тонкая красноватая полоска около оси петли снова становится серебристой, а скрипение прекращается. Садек закрывает за собой ворота и входит в башню.
Он идет по крутой спиральной лестнице, которая поднимается вверх и вверх, закручиваясь по часовой стрелке. Во внешней ее стене — ряд узких и высоких окон, и каждое из них являет ему различные миры. Вот из этого видна земная ночь Рамадана. Сквозь другое — зеленые туманные небеса и близкий, слишком близкий горизонт. Садек аккуратно избегает мыслей о том, что же следует из наличия этого множественного пространства. Возвращаясь с молитвы, испытав чувство прикосновения к священному, он не желает терять чувство близости к своей вере. Он достаточно далек от дома, и много над чем надо подумать. Странные и любопытные идеи здесь везде и на каждом шагу, источников веры — не больше, чем воды среди пустыни, и потеряться очень легко.
Поднявшись по лестнице на самый верх, Садек подходит к двери из окованного железом старого дерева. Она не вписывается в интерьер — этакая культурная и архитектурная аномалия. Дверная ручка — петля черного металла, и Садек смотрит на нее так, будто это голова гадюки, изготовившейся укусить. Тем не менее, он протягивает руку, поворачивает рукоятку и шагает за порог дворца прямиком из фантазий.
Ничего из этого не существует — напоминает он себе. Это ничуть не реальнее, чем проделки джинна из Тысячи и Одной Ночи. И все-таки то, что ждет его за дверью, не может оставить равнодушным. Он улыбается — сардонической улыбкой ироничного самоотрицания, закаленного досадой.
Похитители Садека украли его душу и поместили ее — его? — в очень необычную темницу. В ней рядом стоят храм и башня, поднимающаяся до самого рая. И то, что находится в башне — классическая литания средневековым вожделениям, просто-таки сущность, выделенная из литературы пятнадцати столетий. Дворы с рядами колонн, прохладные бассейны, выложенные богатой мозаикой, комнаты и залы, набитые всеми вообразимыми предметами роскоши из пассивной материи, бессчетные пиршественные столы, терзающие его аппетит, и дюжины прекрасных неженщин, жаждущих утолить любое его желание. Садек — человек, и желаний у него — тоже дюжины, но он не осмеливается позволить себе поддаться искушению. Я не мертв, думает он. Следовательно, я не мог оказаться в раю. А значит, это — ложный рай, призванный сбить меня с пути. Вполне возможно. Если, конечно, я не мертв, ведь Аллах, мир имени его, считает что человек мертв, если его душа отделена от тела. Но означает ли это, что выгрузка — грех? Если да, то это место не может быть Раем, поскольку я — грешник. Но как же, однако, наивна вся эта сцена !
Садек всегда был склонен к философским изысканиям, и его представления о жизни после смерти более рассудительны, чем у многих, а привлеченные идеи — не менее спорны в рамках ислама, чем идеи Тейяра де Шардена — по отношению к католической церкви христианства в 20 веке. И если и есть в его представлениях об эсхатологии признак ложности рая — так это именно семьдесят две прекрасных гурии, готовых исполнить любые его желания. А ейли рай ложен, это значит, что на самом деле он не мертв…
Вся проблема реальности, поставленной под вопрос, настолько беспокоит его, что Садек снова принимается за то, что он делает каждую ночь. Он проходит мимо бесценных произведений искусства, ускоряя шаг, проносится сквозь дворы и коридоры мимо альковов, где возлежат, раздвинув ноги, почти обнаженные супермодели, поднимается по лестницам, и наконец попадает в маленькую необставленную комнату с единственным высоким окном в одной из стен. Там он медитирует, сидя на полу со скрещенными ногами — не в молитве, но в более сосредоточенном процессе логического рассуждения. Каждую ложную ночь (невозможно узнать, как на самом деле течет время за пределами этого раздела кармана киберпространства) Садек, схватившись с декартовым демоном в одиночестве собственного сознания, сидит здесь и размышляет. И каждую ночь здесь он задает себе один и тот же вопрос: Могу ли я определить, является ли это место истинным адом? И если не является, то как я смогу уйти отсюда?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
