Но чаще всего его глаза возвращались к губам Валентины, полным, сочным, плотным, изысканной формы – рот казался просто созданным для поцелуев. Менгис понимал, что прикосновение этих губ к его губам окажется нежным и прохладным. Он понимал, с какой радостью утонул бы в их сладости.
Юноша подвел Валентину к ручью с небольшим водопадом и сел рядом с нею на берегу.
– Ты спрашивала, есть ли у меня сердце. У меня его нет, – рассмеялся он. – И чести тоже.
– Но ты мне поможешь? – тихо спросила Валентина, глядя в его темные глаза.
– Почему ты решила, что я должен тебе помочь? Я понимаю, о чем ты просишь: мол, те воины умрут, если я откажу тебе в просьбе. Пойми, мужчины не должны идти на войну, если они не готовы умереть. Каждый человек – заложник своей собственной судьбы и не должен ожидать чьей-либо помощи в тщетной надежде избежать рока. Что ты можешь предложить в обмен на мою помощь?
– У меня ничего нет, но Малик Рик заплатит золотом, и в два раза больше того, что будет стоить доставленное продовольствие. Половину получишь ты за свою помощь, а половину – Напур для возмещения расходов.
Менгис снова рассмеялся, сверкнув белыми зубами в сумеречной полутьме.
– Мне твое требование кажется более чем странным! Только что ты интересовалась моей честью, а сама ты, христианка, выдаешь себя за черкешенку и правишь Напуром вместо покойного эмира, скрывая ото всех смерть Рамифа!
Валентина издала испуганный возглас, и Менгис улыбнулся.
– В тот же миг, как эмир ушел к Аллаху, мне стало это известно. О тебе я знаю больше, чем ты сама о себе. Например, ты утверждаешь, будто в военном противостоянии мусульман и христиан не принимаешь ни чью сторону, а сама, правя владениями эмира, крадешь продовольственные припасы из кладовых Напура, чтобы помочь христианам! И эта женщина еще осмеливалась спрашивать, есть ли у меня честь! – с улыбкой заключил Менгис.
Валентина поежилась, выслушав язвительную речь.
– Это был вопрос жизни и смерти, – медленно проговорила она. – У меня не было выбора. Умирать совсем не хотелось. Все, что ты сказал обо мне – истинная правда. Однако, как бы там ни было, я не могу допустить, чтобы люди умирали от голода, когда в моей власти помочь им.
– Ты говоришь загадками, прекрасная Валентина! Ты ничего не сможешь сделать, если я тебе не помогу. Но учти, когда христиане станут хорошо питаться и восстановят силы, они начнут уничтожать тот самый народ, что помог тебе выжить. Вот и скажи мне теперь, – насмешливо потребовал он, – есть ли у тебя честь?
– Я молилась о примирении, – возразила Валентина. – Но оно кажется несбыточным; и пока я молюсь, люди умирают от голода.
– Мне известны тяготы войны, – красивое лицо юноши омрачилось. – Неужели никогда люди не поймут, что войной ничего они не добьются? Во имя своих богов христиане и мусульмане уничтожают друг друга, навлекая на себя несчастья и нищету, а утверждают, что откликаются на призыв своей веры! Это удручает.
– Ты говоришь «во имя своих богов», – прошептала Валентина. – Но какому Богу поклоняешься ты, Менгис?
– Силы и законы Вселенной – вот мой Бог. Все сущее есть Бог, и на каждом из нас лежит печать бессмертия. Отрицать доброе начало в человеке – значит порицать идею Бога. Учение несложное, согласись! Бог – все сущее, и все сущее – Бог. Война противоречит этому учению. Мир – естественный порядок вещей, значит мир и есть Бог.
Просто и трогательно проповедовал юноша ей свою веру, голос мягко обволакивал, в словах чувствовалась затаенная тоска. Валентина поверила Менгису, невзирая на то, что находилась она на вершине Аламута, в цитадели убийц и воров. Девушка поверила ему, но сердце разрывалось на части от противоречивых чувств. Если Менгис в силах решить, поможет ли ей шейх аль-Джебал, не несет ли и он некую долю ответственности за те злодеяния, что приписывают Старцу Гор?
– Еще раз спрашиваю тебя, Валентина, – мягко проговорил Менгис, на этот раз без малейшего намека на насмешку. – Есть ли у тебя честь?
– Ты можешь верить во что угодно, Менгис, но если бы умирали от голода мусульмане, я бы помогла мусульманам. Так что мне ответишь на просьбу?
– Мой ответ ты узнаешь завтра утром. Валентина заглянула в самую глубину глаз юноши и улыбнулась.
– Не значит ли это, что ты хочешь заставить меня ждать целую вечность?
Менгис мог и не отвечать ей. Он нежно заключил в ладони ее лицо и долго смотрел ей в глаза. Все заботы и опасения улетучились от этого ласкового прикосновения и проникновенного взгляда. Она принадлежала ему, сейчас, завтра, всегда. Он был ее судьбой.
– Здесь, в Аламуте, время не имеет никакого значения. Я хочу, чтобы в этот вечер ты была моей гостьей. Может, – лукаво улыбнулся он, – я пожелаю не расставаться с тобой никогда!
– Пожалуйста, не говори больше ничего подобного, если только не думаешь так на самом деле, – попросила Валентина.
– А если я скажу, что действительно хочу, чтобы ты навсегда осталась в Гнезде Орла, согласишься ли?
Страх овладел сердцем девушки. Ей следует отказаться!
– Я не могу остаться… по крайней мере, сейчас. Быть может, наступит время, когда я…
– Да, понимаю, – сдержанно произнес Менгис.
– Скажи, – спокойно спросила Валентина, – когда шейх аль-Джебал воссоединится душой со своим Богом? И кто сидит в его кресле?
– Очень хитрые вопросы ты задаешь, но я отвечу тебе. Я сижу в этом кресле и становлюсь с каждым часом все больше похожим на шейха аль-Джебала.
– Нет! Нет! Ты не можешь сидеть в том кресле! Если это так, значит, ты и есть… Нет! Нет! – в отчаянии воскликнула Валентина.
– Такова моя судьба, – произнес Менгис с печалью в голосе.
– Ты сказал, что люди являются заложниками судьбы, но неужели, зная предназначенное, невозможно избежать рока?
– Это кажется парадоксальным, правда?
– Объясни мне так, чтобы я смогла понять, – со слезами в голосе принялась умолять Валентина. – Именно это имел ты в виду тогда, в пустыне, правда?
– Я глубоко скорблю о том, что отыскал тебя в пустыне. Я не имел права это делать, но дал себе поблажку. С того самого момента, как мы встретились в Мессине, я уже знал, что должен увидеть тебя снова. И в тот день, на базаре, и потом, во дворце, я просто ничего не мог с собой поделать и говорил себе, что когда окажусь на троне, стану вспоминать об этих встречах. А теперь я отвечу на твой вопрос. Говоря о судьбе и роке, я имею в виду других людей. Сам же я отличаюсь от остальных. Чтобы лучше понять, тебе следует сравнить меня с вашими европейскими королями. Им известна их судьба, и они от нее не отступают, даже если и хотят для себя чего-либо иного. Я наследник трона Аламута, предводитель федаинов, тот, на кого обращены взоры многих. Миф о Старце Гор утверждает, что он бессмертен. Глядя на того старика, что готовится сейчас к своему смертному часу, ты, конечно же, понимаешь: это не так. Шейху аль-Джебалу приписывают многие убийства. Это тоже неправда. Есть на свете множество людей, которые из желания снять с себя вину убивают своих врагов от моего имени. Федаины не опровергают эту ложь лишь потому, что она помогает вселять в сердца людей страх перед всемогущим шейхом аль-Джебалом.
