С некоторых пор преследует его тревожная мысль, словно утеряно нечто дорогое, а вспомнить не может. Ежели это крест, что подарен ему крестной матерью, так Афоня Мирный еще не вернулся из эмигрантов. Да о кресте он помнит. Тут что-то другое. Листал долговой гроссбух — все выдачи вроде записаны. Вдруг среди дела останавливался, как в столбняке: какой же долг не получен? Многие поминают его в молитвах, многим одалживал, животы спасал. Может, пойти объявить по хатам? Куда! Только в одной улице Воронцова-Дашкова до двухсот дворов.
Сковало речку. Железо за руки хватается. За голыми ветками карагача, по вечереющему небу быстро, боком проносятся галки. У амбара, поодаль от кобеля, стоит заметенный снегом станичник. Хозяину не надо объяснять, чего он тут ждет час или два. Идут в житницу со стругаными стенами. Отмерит станичнику отвейков, чиркнет крест в кондуите, попросит должника при случае подсобить в работе — рук не хватает.
Начинается вечерний обход. От Оладика с Ванькой пар валит — таскают корм коровам и коням. Помогает и Глеб. В теплой конюшне хозяин задержится, погладит нервную слепую Машку, которая знала его шаги и тихонько ржала, чуя хозяина. В сарае почешет за ухом новую любимицу Зорьку, корову. Он сам раздаивал ее после отела, бабам молоко не пускала. Морозно — подкинет соломы кабану. Хрустит под ногами снег, а месяц с неба еще морозом жарит.
Работники уже хлебают ужин в хате Прасковьи Харитоновны, а хозяин все проверяет, досматривает, поправляет. Вот арба серед двора брошена Оладиком. «Ванька!» — И Ванька является как лист перед травой, понимает без слов, хватается ручонками за тяжелые ледяные оглобли. У матери спросит, сколько взяли яиц нынче, даст совет подкармливать кур мясцом, а держать в хате — все равно печка горит. Раз пять заглянет в свой кабинет, всякий раз отмыкая и замыкая каморку. Таясь от взоров, спустится а подвал. Засветит коптилку. Отметит, сколько чего взято за день. Понюхает соленый бычий хребет. Наберет к столу яблок — сад шафранный давно родил. Задует коптящий огонек, ощупает цементные швы тайника, постоит с минуту, как в почетном карауле у гробницы.
Советская власть не трогает хозяев, даже продает им молотилки, тракторы, а тревога в душе не проходит. Что, чего — непонятно.
Страхом, отчаяньем, непоправимостью сдавит сердце. Да, надо идти на поклон к Синенкиным, делать богатый презент Федьке, детей примолвить, брать в дом Марию — без хозяйки какой дом! И натопишь, а холод. Дворянским звоном поют в доме часы — за круг жмыха выменял. Сундуки, иконы, кровать все есть. Закрома полны. Всего запасено. А на сердце лед. Одиночество. Исправдом.
Трехфунтовый замок-гирька стиснул железные челюсти на дверях подвала. Собаки спущены с цепей. Ворота и калитка на запорах.
Ночь. Тучи снега песет над станицей ветер. В свисте ветра чудятся Глебу песни Спиридона — где он теперь?
В одной знакомой улицеЯ помню старый дом,С высокой темной лестницей,С завешенным окном.Там огонек, как звездочка,До полночи светилИ ветер занавескоюТихонько шевелил.Никто не знал, какая тамЗатворница жила,Какая сила тайнаяМеня туда влекла…[16]
Песню эту певали со Спиридоном и Мария, и Сашка Синенкин дишкантом.
Не спится ему, не лежится на пуховой перине. Встал, оделся, тихо вышел в снежную коловерть, стукнул в окошко Синенкиным, соврал:
— Митька приболел, мать послала, как бы не кончился…
Мария ахнула и побежала за Глебом.
— В доме он…
В доме благость, жарынь, лампада негасимая перед нерукотворным образом Спаса. Пахнет ванильными куличами, ременной сбруей, воском.
— Где?
— Вот, — задул свечу и обнял возлюбленную.
Под утро ветер стих, в комнатах посветлело от месяца. Лежали, гадали, как свадьбу делать, намечали сроки, высчитывали гостей. В дверь постучали.
— Мать, что-то неладно, — встал Глеб.
— Воры, — шепнула мать с Митькой на руках.
Глеб припал к решетке окна. Трое саней. Человек десять. По одеже милиция. Они толкали ворота. Наконец один перемахнул через стенку и снял засов. Собаки — дивное дело! — молчали. Тройки въехали во двор.
— Открывай! — застучали в двери.
Вот какая это милиция! Глеб повис на запорах. Прасковья Харитоновна молилась. Ванька и Мария замыкали внутренние ставни. Воры стали бить в парадную дверь, но она медным листом обшита.
— Открывай добром, сам в гости звал, это я, Очаков!
Глеб молчал, не зная что делать. Со звоном разлетелась стеклянная дверь веранды. Следующая опять медная. Несколько раз ударили прикладами. Спасибо плотнику и каменщику — дверные коробки как влитые. Потом шаги удалились. Стали слышны удары во дворе. Глеб вылез через круглую комнату на крышу.
Оладик спросонья открыл двери амбара. Его отпихнули, стали выносить зерно. Два бандита сбивали замки с коровника. Глеб не выдержал, вылез на крышу, вскочил на волчицу и закричал на всю округу:
— Караул! Убивают!
Бандит выстрелил с колена по четкой цели — на лунном небе человек в белье. Пуля попала в волчицу, обожгла колено хозяина.
— Грабят! — кричал Глеб мертвой станице.
Руки Марии стащили его вниз и захлопнули люк.
Бандиты уехали. Рассвело. По улице прошли люди. Тогда открыли двери, но топоров из рук не выпускали. Глеб закрыл ворота. Обошел двор. Забрали хлеба пудов сорок, зарезали четырех коров, Зорька чудом осталась, кровищи, как на бойне. Собаки сбились на заднем базу, лежали, уткнув морды в лапы. Виновато и ласково смотрели на хозяина. Оладик сбежал домой.
Подходили люди, в ужасе крестились, смотрели на прочерневшего за ночь хозяина. Прикатила и настоящая милиция.
Нет, не с руки нынче хлеборобить. Хлеб может не уродить, скотина подохнуть, или ее бандиты порежут. Надо ставить завод, хоть кирпичный, хоть мыльный. А коня покупать железного, что кормится керосином. А всего безопасней деньги давать под процент, это верх всех промыслов. Кадеты ли, Советы у власти, цари вовек одни: деньги, золото.
— Тетя Маруся, — сказал Ванька Сонич, побывавший на улице. Коммунарам повещали собираться у Масютиных. Вас с Федором тоже выкликали.
— Ну, я пойду, — робко заторопилась Мария, словно бросая Глеба в несчастье.
— Куда?
— К Масютиным.
— Чего время тратить надурняк, решили же!
— Решили — это одно, а из коммуны я не вышла, я птичником заведую, у меня и ключи.
— Сдай их, проживем и без коммуны.
— Нет, я и так уже уходила.
— Мужу ты будешь подчиняться?
— Теперь равноправие — никто никому не подчиняется.
— Эге! — как от заразной, отодвинулся Глеб. — Рано пташечка запела! Рада небось до смерти, что меня пограбили!
Мария обняла его:
— Ну, чего ты? Ведь договорились же ночью, как будем. Я тебя же в коммуну не зову, я сама буду, а ты единоличником. Разве нельзя так?
— Тю, малахольная!
— Любишь ты меня, Глеб?
— Ну и что с того?
— А то, что вечером приду, жди.
Глеб даже присвистнул от такой картины — он, значит, будет работать на жену, а жена — на коммунаров!
— Вот тебе мой сказ: бери Ваньку, подводу и перевозись сюда насовсем, а коммуны чтоб и в помине не было!
— Нет, перед Михеем Васильевичем стыдно, мы ему обещались.
— Ну и иди… с богом… отсюда! Баба с воза — кобыле легче! Коммунария! — И пошел прочь.
Мария постояла, оглянулась, встретилась с ледяными глазами Прасковьи Харитоновны и побрела со двора, полная смятения и боли, — при троих детях как откажешься от Глеба, но она не умела отказаться и от коммуны, которая, по словам Михея Васильевича, выведет бедняков к счастливой жизни.
В ЧУГУЕВОЙ БАЛКЕ
Печенка курицы, которую съела бабушка Маланья Золотиха, показывала верно — недород повторился. Весной Глеб, еще поистощив тайник, справил две пары быков, широко занялся хлеборобством — один засеял чуть меньше коммуны. Дунули суховеи, яровые свернулись, озимые держались. Потом хлынули дожди — хлеб гнил на корню. Но, слава богу, ливни остановились. Пшеница дала колос, спела. Уже готовили серпы и косы, прикидывали, какой возьмут урожай, и от белой гряды гор что-то отделилось, или сами горы поднялись в небо и плывут на станицу. Стало сумеречно, беспокойно попрятались куры. Подошли темные облака с белой опушкой по краям извечная примета града. Гром погромыхивал непрестанно — будет град, вторая примета. И началось. Молнии зажигались одна от другой, ломались деревья, трескалась черепица на крышах, Подкумок кинулся в улицы, смывая прудки и кладки. Град выпал в пояс и растаял лишь на пятый день. Ни листочка, ни травинки не уцелело.
Многие тогда опять уверовали в бога. У коммуны, что пела безбожные куплеты, хлеб погиб, нивы как перепахало. А клин Глеба за Юцой уцелел град шел полосой. Основные посевы побило и у него, но хоть себе да на семена осталось. У коммунаров смыло все огороды, погибла картошка, а у Глеба осталась картошка в Чугуевой балке — прихватило и ее, но она уже отцвела и поправилась.
