Читаем без скачивания Империя Машин: Пограничье - Кирилл Кянганен

Он прогулялся по ближайшим пивным, но любитель выпивки словно растворился. Тогда Неизвестный наведался в кольцевой карцер. «Неужели он все еще задержан?». Он около часа простоял в очереди под кованым забором, наблюдая за местными разборками. Стражи правопорядка исправно отбывали дозорную миссию, контролируя проходимцев с башен по обе стороны ворот. Раз в стук колокола проход отпирался и четверо в мундирах пропускали человека на территорию, после чего возобновлялось томительное ожидание. На шум и крики никто не обращал внимания. Когда подошла очередь Неизвестного, его тщательно обыскали, изъяли все оружие, проверили документы и, сопроводя до проходной, протолкнули в узкий коридор. Заколоченные окна, ставни в решетках, болтающиеся лампочки… он понятия не имел, где искать Декарта. Титул здесь никого не интересовал. В камерах, мимо которых проходил Неизвестный, сидели разношерстные арестанты. От уличных бродяг, безумных, грызших подушки, до скатившихся аристократов, банкротов и повальных должников. Тюрьма была переполнена, смердела запахом немытых тел и перегаром. Отдушины забиты дорожной пылью. Откалупывающаяся штукатурка повисла в воздухе. Неизвестный невольно закашлял. А, когда в переходе между секциями, заперли двери, едва не свалился в обморок. Ему тут же выдали марлевую повязку. «Годы проработаешь и привыкаешь, а спервой – все так кончают. Однако, далеко прошли! Нам налево». Наконец, воздух обрел прозрачность. Левое крыло состояло из одиночных камер, патрульный состав указал дорогу, и все бы ничего, но раздражало присутствие контролера, которого за ним закрепили. Он протоколировал каждое его движение как стенограф звуки. Наконец за одной из стальных дверей раздалась знакомая ругань. Неизвестный отодвинул заслонку, чтобы заглянуть в камеру. Декарт обедал.

– Это он, – шепнул контролеру Неизвестный, и офицер подле камеры потянул проржавелый засов, но сопроводитель приостановил его

– Почему его не освободили?

– Нарушает дисциплину.

– А ну подойти поближе, кое-что еще нарушу… – прокричал Декарт, Надзиратель отпер основную дверь, протолкнул сквозь прутья длинный шест и ткнул им в тело Декарта, – молчать, когда к тебе обращаются. Подн-я-я-я-сь! Заключенный номер двадцать три! Лицом к стене, руки в стороны!

– Вы откроете эту чертову дверь? – не выдержал Неизвестный.

– Будьте благоразумны, сначала необходимо оплатить выкуп – за досрочное освобождение, – и смотритель убрал в пальто связку ключей, – можете любоваться на него сколько влезет, но решетку открою после погашения задолженности.

– И сильно он набедокурил?

Тюремщик запрокинул голову, как бы подсчитывая что-то и назвал цену

– Да это грабеж!

– За это то и перевели в одиночную камеру, – бесстрастно отчеканил смотритель. Пропустив Неизвестного, он запер дверь на засов.

Декарт встретил его с угрюмым видом объедая рыбные кости.

– Ни свет, ни заря – а ты меня бросил. Сплавил гребаным властям! А я отговаривайся, ищи друзей в камерах. Знаешь, что там делают? – он дыхнул на него перегаром, – вот и не сувался, когда не просят.

– Что ж, оставлю тебя в гордом одиночестве. «Позовите офицера! Мы достаточно поговорили!».

– Эй, эй! Я прикурнул, переборщил… – он вяло выполз из-за стола, – не видишь, хреново мне, Неизвестный. И солгу, если скажу, что не из-за тебя!

– В таком виде ты никуда не пойдешь. По крайней мере, со мной.

– Дай мне час, я приведу себя в порядок…

– Здесь? Тут кроме матраса и железного стола ничего нет.

– Не зуди, долг отдам делом. Выпусти, а там уж хоть в Бездну!

Но Неизвестный медлил.

– Ты не думал, что сюда мог заглянуть Прокурор? Или я для тебя – приманка? – возмутился Декарт.

– И чем ты насолил ему?

– Тем же, что и все вы!

Пока он ждал более детального ответа, неторопливо приковылял смотритель,

– Оплата в том коридоре.

– Выдайте ему чистую одежду, – и Неизвестный вложил монеты в руки.

– Без проблем, ожидайте в прихожей. Почему прихожая располагалась в противоположном крыле, никто не знал. Вход и выход один, а топать до нее минут десять. Неизвестный занял освободившуюся скамью. Здесь семьи беседовали с осужденными, а часовые переключали будильники. Одиночный гудок означал – 5 минут, повторяющийся – посещение окончено. По периметру располагался внутренний коридор с бойницами. В случае мятежа, охрана могла безответно отстреливать беглецов. Узкий лаз позволял продеть лишь винтовочные стволы, а двери запирались изнутри, соединяясь с подземным переходом в основное здание.

Одна из стен была целиком выполнена из светоотражающей мозаики, имитирующей окна. Только подойдя вплотную, Неизвестный заподозрил обман. Настолько натурально были отрисованы водяные подтеки и помутнения стекла, что, казалось, прислонишься и увидишь улицу. К залу примыкало по меньшей мере, восемь дверей, помимо той, из которой он вошел. Поболтав с местным охранником, он выяснил, что за каждой из них скрывалась целая секция тюремных комнат, но, из-за привалившего народа, скидывали всех в кучу. Нищих с сумасшедшими, карманников рядом с политическими преступниками, фальшивомонетчиков с разбойниками. Разве что убийц старались держать на отдалении, а так – для всех одна статья. Он удивился, узнав, что «безумцев» наказывали точно так же, как и здравомыслящих уголовников или рецидивистов лишь за тот факт, что «они отлынивали от работы! Надо же – лекарь прописал горячие ванны, горные путешествия и запугивания! Так им курорт устраивать, вместе с оборванцами! Прогорели в карты, безумные отродья, и прячутся за болезнью, выродки! Хандра лечится плетью, а не походами!». Неизвестный и представить не мог, как провести в тесной камере десятилетия, а ведь, некоторым из них грозило пожизненное. В особенности «сумасшедшим». И все – лишь за то, что в детстве с ними плохо обращались и их отправили на принудительную госпитализацию в… тюрьму? Где раз в два месяца «безумцев» навещал врач, чтобы ознакомиться с душевным состоянием, прописывал травяные настои, и «выродка» с силой впихивали назад, в камеру. Некоторые из них отчаянно сопротивлялись, и молили о помощи. Одного из таких пациентов скрутили прямиком на глазах Неизвестного. Даже в наручниках он сжимал руки в мольбе: «клянусь, я ни в чем не виноват!», «а тебя и не обвиняют дубина, кайся в том, что отлыниваешь от работы и общества». Дверь камеры захлопнулась, а, следом запечатали и секцию. Подсел охранник: «Вот видите с кем приходится работать. Порой послушаешь их вопли и невольно напугаешься: а не заразно ли оно… безумие это. Права бабка моя покойная, что это божье наказание. И сердцем чую, что не должны они жить, а-н нет, заколышется надежда: авось исправим! Даже убийцу можно вылечить, но явно не сумасшедшего! От работы с ними тошно. Вопят, гадят под себя, несут несуразицу, иногда и поверишь, убедительно вещают, аки пророки! Безумие… чертово безумие творится, а сменишь работу – и на пол ставки не возьмут, вот и вертишься волчком на паскудной должности». Заметив, что Неизвестный его почти не слушает, охранник выругался, и пошел в холл. В одну из дверей постучали изнутри. Другой охранник отодвинул задвижку и пропустил бывшего заключенного вперед.

– Ну все! Умылся, приоделся, и готов к публике! – вышел Декарт в рубашке наизнанку.

– А как же, – указал Неизвестный.

– Твою ж… дурья башка, – и он снова скрылся в секции на час. Между тем, караул выпроводил гостей, расселил обитателей по камерам и отправился обедать. «Вам нужно особо приглашение?», но Неизвестный наотмашь махнул документом, и дежурный сторож удалился следом. «Шумоизоляция приличная, и не разберешь, где кто буянит». Настенные часы пробили полдень, затем стрелка медленно уползла к закату, но охранники не возвращались. Он дважды успел вздремнуть, пока, наконец, не устал ждать и постучался в дверь, за которой «переодевался» Декарт. Никто не отозвался, тогда он вышиб дверь.

– Ты чего так! – возмутился Декарт, обронив хлеб – дай поесть человеку!

– Нам пора…

– Где твои манеры? Совсем недавно был другим… – он прихватил за пазуху рыбу, и они направились к выходу.

– Когда меня заперли в камере я много размышлял.

– И чего надумал? – Неизвестного раздражал этот пустопорожний говор.

– Говорят, отец мой был никудышным человеком. Поехал в город на заработки, а вместо труда пристрастился к выпивке. По понедельникам лупил мать, а со вторника по субботу валялся в собственном дерьме. Однажды я зарезал его. Оказалось, куда проще, чем предполагал. Мешки… кто с дерьмом, кто с бабочками, вставляешь кинжал, проворачиваешь – и из всех: от святоши до пропойцы, валится одинаковая вонь. Голоса разные, а по нутру – одно и то же. Так я и понял, что от никудышной жизни необходимо брать все. Мертвой хваткой, не скупится на злобу, и припоминать