и я машинально перелистываю журналы. Все те же бесконечные рекламы, украшенные стандартными девушками, статейки, прославляющие американский уклад жизни и американское просперити, антисоветский клеветнический пасквиль. Я бросаю журнал и, обращаясь к Петрову, спрашиваю, что идет в театрах Лос-Анджелеса. Но, оказывается, в Лос-Анджелесе нет ни одного театра! Это в городе с почти двухмиллионным населением! Театры здесь заменены несколькими сотнями, в большинстве мелких, кино, с экранов которых не сходит стряпня Голливуда. Театр есть только в Сан-Франциско, но и там он очень мал.
— Большой держать нет смысла, очень мало посетителей, да и стоимость билета такова, что театр доступен только для очень зажиточных, — поясняет Петров.
На мой вопрос относительно наличия в городе библиотек получаю поразительный ответ: библиотек как таковых фактически нет. Есть библиотеки при различных привилегированных клубах для членов этих клубов, а население должно или покупать книги, или брать их для прочтения в лавочках. Петров здесь же поясняет:
— Каждый лавочник, а в особенности бакалейщик, имеет несколько десятков книг, которые он за три-пять центов дает читать своим постоянным клиентам.
На вопрос, что это за книги, он отвечает:
— Это в основном приключенческая и детективная литература о различных сыщиках, преступлениях и так далее.
Что может почерпнуть американская молодежь из всей этой стряпни? Кому и для чего нужна вся эта чепуха, прославляющая погоню за личным обогащением и насилие, воспитывающая примитивные вкусы, развращающая и коверкающая нравы?
Мои размышления прерывает клерк, который, подобострастно сгибаясь, докладывает, что «сам шеф» хочет видеть господина капитана. Сопровождаемый Петровым и клерком, я прохожу за барьер и, миновав ряд столов, вхожу в кабинет.
За большим полированным письменным столом в просторной комнате, уставленной шкафами по стенам и увешанной какими-то расписаниями и рекламными проспектами, прямо против двери сидит очень плотный пожилой человек в сером костюме. Седые волосы бахромкой окружают большую розовую лысину, холодные глаза, окруженные морщинами и большими мешками, из-под кустистых иссиня-черных бровей пристально смотрят мне в лицо. В углу рта торчит дорогая сигара.
Целую минуту длится глубокое молчание, нарушаемое только мягким жужжанием вентилятора. Наконец «шеф» вынимает изо рта сигару и привстает, его толстое, прорезанное глубокими складками, чисто выбритое лицо немного морщится, что, очевидно, должно изображать любезную улыбку, он протягивает руку и здоровается. Его голос хрипл и отрывист. Когда он говорит, складывается впечатление, что он выстреливает отдельные слова, безбожно расправляясь с их окончаниями. Я отвечаю на приветствие и на секунду ощущаю в своей руке толстую, холодную руку, унизанную дорогими перстнями.
Затем я сажусь и приготовляюсь выслушать то, что мне хочет сказать «сам шеф». Клерк со стенографической тетрадью в руках и Петров остаются стоять, им не предложено сесть. Продолжая внимательно разглядывать меня, «шеф» спрашивает, откуда и куда идет судно, будет ли оно принимать груз в Америке и если будет, то где и какой, справляется, как прошло плавание и как обслуживают судно агенты. Я отвечаю, недоумевая в душе, для чего ему понадобилось спрашивать все это лично у меня, тогда как все это он мог узнать из доклада любого своего агента. Продолжая рассматривать меня, он спрашивает о том, какие суда еще идут вместе с нами и где они. Я называю суда, указав на то, что «Кальмар» и «Барнаул» еще в море и в ближайшие дни придут в порт. Мне уже начинает надоедать этот бессмысленный разговор и откровенное разглядывание.
«Шеф», очевидно поняв мое настроение, снова морщит свое лицо в подобие улыбки и спрашивает, как мне нравится Америка. Скрывая раздражение, я отвечаю ему, что Америка вообще мне нравится, но, к сожалению, мне не нравятся некоторые американские порядки, и смотрю на часы.
— О да! О да, — говорит поспешно «шеф», — я вижу, вы спешите. Еще один вопрос. Когда вы думаете покинуть порт?
Я называю предполагаемую дату, и он, обернувшись к настенному табель-календарю с неизменным изображением длинноногой девушки, делает пометку у названного мною числа. Затем мы прощаемся, причем «шеф» выражает свое удовольствие знакомством с «господином русским капитаном». Я отвечаю тем же и в сопровождении клерка и Петрова покидаю кабинет.
Через пять минут мы с Петровым идем по улице, залитой ослепительным солнечным светом. Кругом толпятся люди всех цветов и оттенков кожи, одетые то очень бедно, то с претензией на роскошь; снуют разномастные автомобили; шум и говор покрывают все вокруг.
Однако для чего пригласил меня к себе «шеф» агентства? Только ли для того, чтобы задать мне несколько пустых вопросов? Пожалуй, нет. В чем же дело?
Тщетно ломаю себе голову, так и не находя ответа, как вдруг хриплый и унылый голос прерывает мое раздумье. Огромный негр, страшно худой, с совершенно седой курчавой головой, в донельзя потрепанной одежде, стоит у крыльца дома и протягивает к нам руку, в которой зажата замусоленная спичечная коробка.
— Господин, — говорит он, — купите у бедного негра спички, это самые лучшие спички в Америке.
Глаза старика тусклы и полны отчаяния. Худая узловатая рука со спичечной коробкой дрожит. Когда-то, вероятно, очень сильные плечи согнуты. Потертые брюки с мешками на коленях тоже слегка дрожат. Очевидно, он давно стоит на солнцепеке, тщетно пытаясь продать свои спички. Вынув из кармана долларовую бумажку, я протягиваю ее старику и говорю:
— Ступайте, приятель, и подкрепитесь. — И, вложив бумажку ему в руку, поворачиваюсь и отхожу.
— Господин! О, господин! — несется мне вслед хриплый, дрожащий голос и мое лицо заливает краска стыда за себя, за человечество.
Мы начинаем спускаться по довольно невзрачной улице к гавани. На одном из углов — примитивно расписанный китайскими иероглифами небольшой дом, над входом изображение красного дракона, смонтированного из неоновых трубок. Такая же надпись гласит: бар «Красный дракон».
Я предлагаю зайти выпить бутылку лимонада. В городе очень жарко.
Петров усмехается:
— Хотите посмотреть на это заведение? Зайдемте, только сейчас ведь еще день, вечером здесь картины, конечно, интереснее.
Входим в низкое, пропахшее пивом и табачным дымом помещение, подходим к стойке, садимся на высокие табуреты и заказываем лимонад со льдом. С интересом оглядываюсь. Посетителей мало. За двумя столиками сидят компании американских моряков в окружении проституток, одетых с жалкой претензией на роскошь. Все уже под хмельком, и разговоры прерываются взрывами бурного хохота. Пока мы медленно пьем обжигающе холодный напиток, в ближайшей компании вспыхивает ссора. После ряда крепких выражений с оглушительным грохотом падает на пол опрокинутый столик, и высокий белокурый матрос с очень юным лицом, искаженным злобой и алкоголем, со всего размаха ударяет толстую, небольшого роста, полупьяную женщину, которая со страшным визгом падает на
