шепчу я, смотря в голубые глаза своего ненавистного искусителя.
Глава 20
Мои глаза в тебя не влюблены, —
Они твои пороки видят ясно,
Но сердце ни одной твоей вины
Не видит. И с глазами не согласно.
— Уильям Шекспир, Сонет 141
Я не спала всю ночь, прощаясь с клеткой, из которой меня кормили с руки, которая подарила мне столько тревожных, запутанных, эмоциональных дней. Я рассматривала белизну потолка, вид из сверкающего в ночи окна, шкафа и себя в отражении небольшого зеркала. Я опустила ноги на вечно холодный пол, по которому не могла ходить без обуви или носков и прошла к стоящему возле окна холсту. Я решила оставить картину Харрису, как подарок и воспоминание обо мне. Я подписала её, чтобы оставить частичку себя, свой почерк, роспись художника.
«Ничто не может изменить то, что мы разные»
Я эмоция, а ты её заученный носитель.
Проведав Эйвона, который спал на диване, я провела ладонью по его мокрому от холодного пота лбу.
— Ты уезжаешь? — хрипло больным голосом окликнул он и открыл шоколадные глаза. Я поджала губы от его плохого вида и кивнула.
— Понятно. Ты бежишь, — Эйвон прикрыл глаза, его белые крашенные волосы растрепались на макушке. Он выглядел измученно, будто ночь давалась ему с трудом.
Я ничего ему не ответила и молча вышла из дома. Я обратилась к одному из охранников, который до этого времени, следил за мной, чтобы я не сбежала. А сегодня он сам готов вызвать мне машину, чтобы я ушла. На часах 07:45. На улице морозное, холодное, скрывающее солнце утро. Харрис и жители поместья не успели проснуться, а я уже бегу. Бегу из своей клетки, бегу от места, из которого раньше я мечтала сбежать. Так почему в груди колючее, распирающее, жгучее чувство? Будто выбили из-под ног и заставляют делать то, чего не хочешь? Я покачала головой, кидая мимолетный взгляд на дом Харриса, запрыгивая в машину, которая отвезёт меня домой.
Мой дом. Я стояла на крыльце перед дверью, когда охрана с шокированным выражением лица, впустили меня внутрь. Я сжимала сумку на плече и дрожала, но никогда не признаю, что стою перед своим страхом. Перед местом, в которое тревожно возвращаться, потому что не знаешь ждут ли тебя. Как отреагирует мама? Что она скажет про отца? Какую ложь я должна буду поддерживать?
Дверь открывается и меня обдувает ветерок, я прикрываю глаза в волнении.
— Терра? — раздается итальянский голос Энцо, и я распахиваю глаза, всматриваясь в острые черты лица. Он оброс. Щетина на щеках придает ему мужественности, делая его взрослее своего возраста. Сильный, коренастый, красивый.
Мы смотрим друг на друга, не скрывая свои разглядывания и я медленно осознаю, что внутри меня пусто. Сердце не бьется в волнении, руки не дрожат и не потеют, а дыхание остается спокойным и ровным. Тереза три месяца назад расплылась бы в счастливой улыбке, увидев оценивающий взгляд Энцо. Но не сейчас, ведь что-то изменилось. Я поменялась.
— Так и будешь стоять или пропустишь меня в дом? — от моей резкости и холода, он на секунду вскинул брови и замялся.
— О, конечно, прости, — он шире открыл дверь, и я прошла мимо, но не слишком далеко, Энцо мягко схватил меня за запястье. Я посмотрела вниз, на наше соприкосновение и только потом подняла глаза на парня.
— Твое возвращение неожиданное. Я растерялся, но рад, что ты вернулась, — тепло в его голосе заставило мои губы сжаться и я выдавила улыбку. Я хотела увидеть маму, обнять младшую сестру и почувствовать бывалую строгость. Я вернулась домой, но это была не старая «Я» и после встречи с Энцо, я полноценно пришла к этому.
Мама сидела в гостиной за чашкой чая, которую ей подавала одна из горничных. Когда я появилась в дверном проеме, ложка в ее чашке неприятно упала, и она расширила глаза.
— Лилиан, — прошептала удивленно мама, заставив меня дернуться. Лилиан. Меня так редко называли вторым именем и только Эйвон смеет коверкать его. Я улыбнулась, насколько смогла и сделала уверенные шаги вперед. Мама не из тех людей, кто после долгой разлуки бежит с объятиями и улыбками, говоря о том, как без меня было плохо.
Она сдержанна, хладнокровна и никогда не признается, что тосковала.
— Нас не предупреждали, что ты вернешься так скоро, — произнесла она и я нахмурилась, наблюдая за удивленной горничной, которая скрывалась в столовой. Интерьер слегка поменялся, некоторые вещи подверглись перестановки, добавились домашние цветы. Запах и атмосфера осталась прежней.
— Нас? Я вернулась, как только узнала про отца. Задержалась, но не могла отменить учебу, — я врала, решив, что это наилучший вариант. Раз отец не доверял даже маме на то есть свои причины.
— Полагаю, тебе обо всем известно, — она поставила чашку на кофейный столик. Разгладив плиссированную юбку, мама устало подняла глаза. И я только заметила, как потускнел ее взгляд и как сильно видны синяки под ее глазами. М-да, мое отсутствие повлияло на всё. Изменило и разбило многое. Даже маску непоколебимой строгости Маргарет Хендерсон.
— Не многое. Отцу назначили суд, и все полномочия компании перешли ко мне. Официальный переход состоится через полтора месяца. Я стану главой компании, — отчеканила я и глянула вниз, на свою сумку.
— Верно, но документы украли. Официального перехода может и не быть, Лилиан, — повторила мама, устало облокотившись на спинку дивана. Идеальная осанка пала.
Я расстегнула сумку, коснувшись шершавой поверхности папки и выдохнула. Все из-за них. Из-за чертовых документов. Та ночь, тот взгляд, голос. Черная папка перевернула всю мою жизнь.
Я кинула папку на столик перед мамой с глухим шлепком, от чего некоторые бумаги нелепо выпали. Это те самые документы, которые ранее признавались украденными. И какое было моё удивление, когда утром я нашла их на столе в своей комнате. Они просто оказались там, хотя я всю ночь
