не наладили. Некому налаживать, — он снова откровенно разглядывает меня. — Да, вы молодцы. А у нас тут, как видите, полный развал. Как вам удалось? Отбились? Или средства какие-нибудь нашли?
— Развал у вас действительно полный, — говорю я осторожно. — Целые сутки я у вас здесь, и все равно ничего не понимаю…
Мне ясно, что он принимает меня за кого-то другого. На первых порах это может быть даже и к лучшему. Только надо осторожно, очень осторожно…
— Я знаю, что вы ничего не понимаете, — говорит старик, — и это по меньшей мере странно… Неужели у вас всего этого не было?
Микалоюс Константинас Чюрлёнис. Истина. 1905.
Микалоюс Константинас Чюрлёнис. Истина. 1905.
— Нет, — отвечаю я, — такого у нас не было.
Старик вдруг разражается длинной фразой, на которую транслятор немедленно откликается: «Язык не кодируется».
— Не понимаю, — говорю я.
— Не понимаете… А мне казалось, что я неплохо владею языком загорья.
— Я не оттуда, — возражаю я, — и никогда там не был.
— Откуда же вы?
Я принимаю решение.
— Это сейчас неважно, — говорю я, — не будем говорить о нас. У нас все в порядке. Мы не нуждаемся в помощи. Будем говорить о вас. Я мало что понял, но одно очевидно: вы в помощи нуждаетесь. В какой именно? Что нужно в первую очередь? Вообще, что у вас здесь происходит? Вот о чем мы сейчас будем говорить. И давайте сядем, я весь день на ногах. У вас найдется, где можно было бы посидеть и спокойно поговорить?
Некоторое время он молча шарит взглядом по моему лицу.
— Не хотите говорить, откуда вы… — произносит он наконец, — что ж, — это ваше право. Вы сильнее. Только это глупо. Я и так знаю: вы с Северного Архипелага. Вас не тронули только потому, что не заметили. Ваше счастье. Но хочется спросить, где вы были эти последние сорок лет, пока нас здесь гноили заживо? Жили в свое удовольствие, будьте вы прокляты!
— Не вы одни терпите бедствие, — возражаю я вполне искренне, — теперь вот очередь дошла до вас.
— Мы очень рады, — говорит он, — пойдемте сядем и побеседуем.
Мы входим в подъезд дома напротив, поднимаемся на второй этаж и оказываемся в грязноватой комнате, где всего-то и есть — стол посередине, огромный диван у стены да два табурета у окна. Окна выходят на площадь, и комната озарена бело-голубым светом павильона. На диване кто-то спит, завернувшись с головой в глянцевитый плащ. На столе — консервные банки и большая металлическая фляга.
Едва войдя в комнату, старик принимается наводить порядок. Он поднимает на ноги спящего и гонит его куда-то из дому. Один из угрюмых парней получает приказ занять пост и усаживается на табурет у окна, где и сидит потом все время, не отрывая глаз от площади. Второй угрюмый парень принимается ловко вскрывать банки с консервами, а потом встает у дверей, прислонившись плечом к притолоке.
Мне предлагается сесть на диван, после чего меня задвигают столом и обставляют банками с консервами. Во фляге оказывается обыкновенная вода, довольно чистая, хотя и с железистым привкусом. Щекн тоже не забыт. Солдат, которого согнали с дивана, ставит перед ним на пол открытую банку консервов. Щекн не возражает. Правда, он не ест консервов, а отходит к двери и предусмотрительно устраивается рядом с постовым. При этом он старательно чешется, фыркает и облизывается, изо всех сил притворяясь обыкновенной собакой.
Между тем старик берет второй табурет, усаживается напротив меня, и переговоры начинаются.
Иллюстрация Харийса Бранте
Иллюстрация Харийса Бранте
Прежде всего старик представляется. Разумеется, он оказывается гаттаухом, и притом не просто гаттаухом, но и гаттаухокамбомоном, что следует, по-видимому, переводить, как «правитель всей территории и прилегающих районов». Под его правлением находится весь город, порт и дюжина племен, обитающих в радиусе до пятидесяти километров. Что происходит за пределами этого радиуса, он представляет себе плохо, но полагает, что там примерно то же самое. Общая численность населения его области составляет сейчас не более пяти тысяч человек. Ни промышленности, ни сколько-нибудь правильно организованного сельского хозяйства в области не существует. Есть, правда, лаборатория в пригороде. Хорошая лаборатория, в свое время одна из лучших в мире, и руководит ею по сей день сам драудан. («Странно, что вы никогда о нем не слышали… Ему тоже повезло — он оказался долгожителем, как и я…») Но ничего они там так и не добились за все эти сорок лет. И, видимо, не добьются.
— А поэтому, — заключает старик, — давайте не будем ходить вокруг да около и торговаться давайте не будем. У меня условие только одно: если лечить, то всех. Без исключения. Если это условие вам годится, все остальные можете ставить сами. Любые. Принимаю безоговорочно. Если же нет, тогда вы лучше к нам не суйтесь. Мы, конечно, все здесь погибнем, но и вам житья не будет, пока хоть один из нас еще жив.
Я молчу. Я все жду, что штаб хоть что-нибудь мне подскажет. Ну хоть что-нибудь! Но там, похоже, тоже ничего не понимают.
— Я хотел бы вам напомнить, — говорю я наконец, — что я по-прежнему ничего не понимаю в ваших делах.
— Так задавайте вопросы! — говорит старик резко.
— Вы сказали: лечить. У вас эпидемия?
Лицо старика делается каменным. Он долго глядит мне в глаза, утомленно облокачивается на стол и трет пальцами лоб.
— Я же вас предупредил: не надо ходить вокруг да около. Мы же не собираемся торговаться. Скажите ясно и просто: есть у вас всеобщее лекарство? Если есть, диктуйте условия. Если нет, нам не о чем разговаривать.
— Так мы с вами не сдвинемся с мертвой точки, — говорю я, — давайте исходить из того, что я абсолютно ничего о вас не знаю. Проспал я эти сорок лет, например. Не знаю, какая у вас болезнь, не знаю, какое вам нужно лекарство…
— И про нашествие ничего не знаете? — говорит старик, не открывая глаз.
— Почти ничего.
— И про всеобщий угон ничего не знаете?
— Почти ничего. Знаю, что все ушли. Знаю, что в этом как-то замешаны пришельцы из космоса. Больше ничего.
— При-шерь-зы… Из коз-мо-за… — с трудом повторяет старик по-русски.
— Люди с Луны… Люди с неба… — говорю я.
Он оскаливает желтые крепкие зубы.
— Не с неба и не с Луны. Из-под земли! — говорит он. — Значит, кое-что вы все-таки знаете…
— Я прошел через город. И многое видел.
— А у вас там не было совсем ничего? Совсем?
— Ничего
