В скором времени оказалось, что ни британцы, ни власти других держав не желают впутываться в это дело. Китайцы и японцы 1 августа объявили друг другу войну. Бремя ведения первой для Китая современной и крупнейшей за последние 200 лет войны легло на плечи двадцатитрехлетнего императора, который вел совершенно отшельнический образ жизни. Он мало что знал об окружающем мире, о своих собственных вооруженных силах располагал отрывочными сведениями, а о противнике вообще никакими; в общем, император практически всецело полагался на указания своего отсталого наставника, ориентировавшегося разве что в классической литературе. Его военачальник боцзюэ Ли Хунчжан все свои надежды связал с усилиями по сохранению мира любыми средствами и не смог подготовить страну в военном отношении. Самое страшное заключалось в том, что он не мог согласовать стратегическое планирование с Гуансюем и ему часто приходилось скрывать от императора истинное положение вещей.
В таких условиях китайцам предстояло иметь дело с современной армией Японии и ее выдающимся руководством. Предсказание исхода войны при подобном раскладе труда не составляло. Китайцы терпели одно поражение за другим, причем и на материковой части Кореи, и на море. К концу сентября японцы захватили главный город на севере Кореи – Пхеньян и подходили к реке Ялу, по которой проходила граница с Китаем.
На протяжении всего этого времени император Гуансюй не обращался к Цыси: он сообщил ей обо всем, когда война казалась неизбежной, то есть как раз накануне 16 июля. Она жила в своем Летнем дворце, отрезанная от центра принятия политических решений, и очень смутно представляла картину назревшего конфликта. Он пришел к ней в надежде получить ее благословение на ведение войны, и она выразила императору полную поддержку. Она к тому же сделала акцент на том, что китайцы «должны предпринять все от них зависящее, чтобы не возникло впечатления, будто они слабы». То, как вел себя боцзюэ Ли в поисках путей к миру, служило доказательством слабости и даже безысходности. Указаний на то, что данное предупреждение дошло до бо-цзюэ, историкам пока не попадалось. Император Гуансюй всего лишь упомянул о нем вскользь в разговоре с императорским наставником, проходившем в его личном кабинете. У самой Цыси связь с Ли Хунчжаном отсутствовала, и она никак не могла передать ему или кому бы то ни было еще прямых указаний.
После упомянутой выше короткой консультации император Гуансюй больше никогда не интересовался мнением Цыси ни по какому поводу. Ей оставалась исключительно символическая роль вдовствующей императрицы. От ее имени награды удостоилось армейское подразделение, которое, по докладам, якобы одержало первую для Китая победу, что оказалось выдумкой. Сомневаться в том, что Цыси находилась в состоянии предельного беспокойства, не приходится. Она вроде бы попыталась через нескольких высших советников добыть нужную ей информацию и передать ее через великого князя Цзина, но императору Гуансюю кто-то доложил об этом, и он сделал выговор своим советникам по этому поводу. По настоянию группы друзей, близких к нему, император старался оградить Цыси от участия в политике. Донесения о войне поступали только императору в запечатанных конвертах, и он позволял вдовствующей императрице лишь бегло взглянуть на их заголовки.
С момента развязывания японцами войны в августе и до самого кануна падения Пхеньяна в конце сентября император Гуансюй один только раз просил совета у Цыси – когда хотел разжаловать командующего воюющим Северным флотом адмирала Дин Жучана. Его обязывали к этому положения, утвержденные перед передачей ему всей полноты власти, в которых оговаривалось получение одобрения Цыси по поводу перестановок ведущих персонажей китайской политики. Представляя свое решение, император обвинил этого адмирала в «трусости и профессиональной несостоятельности», так как тот не удосужился отправить свой флот в открытое море. По сути дела, адмирал Дин применял оборонительную стратегию, в основе которой лежал тот факт, что японцы располагали более современными кораблями с превышающей китайские корабли скоростью хода, и в открытом море их превосходство должно было сыграть решающую роль. Защиту стоящему на рейде в базе флоту обеспечивали артиллерийские форты. Но император прислушался к совету кузена императорской Жемчужной наложницы Чжижуя, который утверждал, будто «Япония представляет собой всего лишь маленькую и нищую страну, наши корабли должны бороздить открытое море парадным ордером… обстреливать и топить японские канонерские лодки. Наши пушки должны палить первыми, как только мы выходим на дистанцию поражения вражеского корабля». Когда проект указа о разжаловании Дин Жучана попал на глаза Цыси, она возмутилась и, не скрывая своего гнева, сказала: «Никто не смог предъявить этому адмиралу обвинения в совершении малейшего преступления!» Она отказалась санкционировать выпуск такого указа. В качестве вызывающего жеста император Гуансюй отдал особенно жесткое приказание с осуждением несчастного адмирала Дина и указанием Ли Хунчжану подыскать ему замену. Боцзюэ подал пространную челобитную, в которой умолял императора отменить свое решение, объяснял суть оборонительной стратегии, обращал внимание на отсутствие достойной замены Дин Жучану и предупреждал о том, что отставка такого адмирала может обернуться бунтом на флоте. В конечном счете император, пусть и очень неохотно, отменил решение об отставке несостоявшегося флотоводца, но все равно продолжал поносить и бранить адмирала Дина.
Как раз на таком политическом фоне адмирал Дин Жу-чан 17 сентября 1894 года вынужден был вести крупное морское сражение, в ходе которого японцы потопили пять его кораблей. После этого трагического события и с приближением неизбежного падения Пхеньяна императору Гуансюю пришлось привлекать к делу Цыси, только что нашедшую предлог для того, чтобы покинуть Летний дворец и переехать жить в Морской дворец рядом с Запретным городом. Итак, в день катастрофического морского разгрома, когда обещавшая неминуемое поражение война шла третий месяц, Цыси увидела Верховный совет, с которым она не общалась несколько лет. Ей пока еще не выдали предписания на ведение этой войны. Изначально предполагалось, что она останется в Пекине на непродолжительное время – всего лишь дней на десять, а 26 сентября ей предстояло вернуться в Летний дворец. Однако она обладала соответствующим статусом, а также располагала необходимым опытом, чтобы пользоваться известным авторитетом, особенно в глазах тех китайских сановников, кто молился на вдовствующую императрицу. Боцзюэ Ли решил просветить ее по поводу хода войны: он представил ей подробный доклад с приложением последних полученных им телеграмм. Как только мрачная картина открылась для нее, Цыси объявила о том, что жертвует 3 миллиона лянов серебром на содержание китайской армии. Затем она продлила свое нахождение в Морском дворце еще на 10 дней до 6 октября – «предварительно», то есть с возможностью продления срока. Одновременно она отменила все торжественные мероприятия по случаю ее шестидесятилетия[30], выпадавшего на 7 ноября.
