— Почему? Потому что его отец занимает самый высокий пост в правительстве, или же он думает, что отец заклеймит его позором?
— Я не хочу скрывать, что это позор, я не хотел идти, но в этом были виноваты мои друзья, виноваты были крестьяне, которые хотели меня выдать. Они не знали точно, кто я. Я им этого не сказал. Они думали, что из-за меня их будут обстреливать.
— Его товарищи помешали ему что-либо подобное сделать, или и они причастны к тому, что он живым попал в плен?
— Они виноваты в этом, они поддерживали крестьян. Крестьяне говорили: «Уходите». Я просто зашел в избу. Они говорили: «Уходи сейчас же, а то мы донесем на тебя!» Они уже начали мне угрожать. Они были в панике. Я им сказал, что и они должны уходить, но было поздно, меня все равно поймали бы. Выхода не было. Итак, человек должен бороться до тех пор, пока имеется хотя бы малейшая возможность, а когда нет никакой возможности, то… Крестьянка прямо плакала, она говорила, что убьют ее детей, сожгут ее дом.
— После того, как он попал в плен, с ним обращались хорошо, или же он хочет пожаловаться на что-нибудь, или же он твердо убежден теперь в том, что со всеми пленными обращаются так же, как и с ним.
— Нет, со мной обращались хорошо, я ничего не могу сказать. Мои сапоги понравились людям, но я не сержусь, ведь это в конце концов трофеи, пожаловаться я не могу.
— Но он ведь снял свои вещи?
— Да, сапоги с меня сняли.
— Может быть, его просто обыскали, чтобы посмотреть, нет ли в сапогах оружия?
— Нет, не «может быть», а точно, сапоги отобрали.
— Он, должно быть, сам снял сапоги, когда одевал другие брюки?
— Нет, когда я пришел и сдался в плен, я был в крестьянской одежде и в сапогах, но на следующее утро сапоги у меня забрали. Мне было немного неприятно, но я не так уж сердился. Раз взяли, значит взяли.
— Как он сейчас одет?
— Сапоги мне дали, эти, конечно, хуже, но для меня они лучше, потому что не жмут.
— Но он ведь говорил, что получил хорошие вещи.
— Очень, очень много.
— Известно ли ему, что красное правительство сбрасывает листовки и думает ли он, что эти листовки побудят немецкого солдата перебежать на сторону красного правительства, на сторону Красной Армии?
— А если я вам задам такой же вопрос, будут ли иметь ваши листовки успех в Красной Армии или нет? (Я очень прошу меня не фотографировать.)
— Почему он не хочет, чтобы его фотографировали? Может быть, он думает, что снимок будет опубликован?
— Фотографируют всегда в самых безобразных позах. Я не потому это говорю, что всегда нужно сниматься только в красивых позах. Не потому я это говорю, но мне это не нравится, я вообще этого не люблю.
— Какое впечатление произвели поражения Красной Армии на солдат и офицеров?
— Конечно, это понижает настроение. Это неприятно.
— Может быть, ему известно какое количество самолетов потеряла уже Красная Армия?
— Нет.
— Свыше 7000!
— А сколько же вы потеряли?
— Мы не потеряли и 200.
— Простите, я этому не верю.
— Разве он не видел аэродромов с разбитыми русскими самолетами?
— Тех, которые находятся на границе, я не видел. Мы работали на линии Витебск — Лясново, здесь я тоже не видел.
— Сильно ли он верит в остатки красной авиации. Сюда же не залетает ни один самолет.
— Видите ли, я этих остатков не вижу, откровенно говоря, я в них верю.
— Да, но как же так, разве так бывает, что сначала дают себя избить до полусмерти, а потом говорят, что я еще жизнеспособен. Это ведь несколько необычно.
— Правильно, но почему то все же в это не верится.
— Скажите ему, пожалуйста, что он переночует в соседнем доме, а утром будет отправлен дальше.
— Хорошо, а куда меня отправят, разрешите спросить?
— Он будет помещен в лагерь для военнопленных офицеров, так как он офицер. Может быть, он хочет написать домой привет, его письмо дойдет быстрее, чем через женевский Красный Крест. Или, быть может, он думает, что его жена убежит вместе с красным правительством?
— Может быть, может быть!
— Думает ли он, что отец возьмет с собой его жену?
— Может быть, да, а может быть, нет.
— Не хочет ли он послать пару строк жене?
— Я вам очень благодарен за любезность, но пока в этом нет необходимости.
— Еще один вопрос, г-н майор! Не создалось ли у него впечатления, что многое из того, что ему раньше говорили и что делалось в Советском Союзе, на деле окажется совсем по-другому, и что многие, собственно говоря, были обмануты.
— Разрешите мне ответить на это позже, в настоящий момент мне не хочется отвечать.
— Не правда ли, трудный вопрос? Многие командиры, которые были взяты в плен, в том числе и высшие офицеры, говорили, что у них как бы завеса упала с глаз и они теперь видят, куда вела их вся система.
Капитан Реушле.
По словам Светланы Аллилуевой, зимой 1943–1944 года, уже после Сталинграда, Сталин сказал ей вдруг в одну из редких тогда встреч: «Немцы предлагают обменять Яшу на кого-нибудь из своих… Стану я с ними торговаться! Нет, на войне — как на войне». Этим самым, заключает она дальше, он бросил Яшу на произвол судьбы… Это весьма похоже на отца — отказываться от своих, забывать их, как будто бы их не было.
Не менее трагична и судьба младшего сына Сталина — Василия. Известный футболист Н. Старостин в своих записках пишет, что Василий Сталин получил звание генерала в восемнадцать лет. Это не совсем точно. Личное дело генерал-лейтенанта В. И. Сталина свидетельствует о том, что войну он начал капитаном. В двадцать лет ему сразу присвоили звание полковника. Через четыре года он стал генерал-майором, а еще через год — генерал-лейтенантом.
Но и это говорит о многом. Его попросту тащили за уши наверх, не считаясь ни с его силами, ни со способностями, ни с недостатками, — старались угодить отцу. Самый молодой генерал в мире, как отмечает Н. Старостин, был хроническим алкоголиком. С семи до восьми утра с ним еще можно было обсуждать что-то на трезвую голову. Потом он приказывал обслуге: «Принесите!» Все уже знали, о чем речь. Ему подносили 150 граммов водки и три куска арбуза. Это было его любимое лакомство. Больше он ничего не ел. Вокруг него постоянно крутились люди, которые устраивали свои личные дела: «пробивали» себе квартиры, звания, служебное повышение. Молва о нем слыла такая, что если попадешь к нему на прием, то он обязательно поможет.
Разномастные чиновники не давали ему прохода: он наивно выполнял бесчисленное количество просьб оборотистых людей, которые его использовали. Все вопросы обычно решались с помощью одного и того же приема — адъютант поставленным голосом сообщал в телефонную трубку: «Сейчас с вами будет говорить генерал Сталин!» Пока на другом конце провода приходили в себя от произнесенной фамилии, вопрос был практически исчерпан. Василию нравилась роль вершителя судеб, в этом он пытался подражать отцу. Не приученный даже к минимальным умственным усилиям, он не был расположен к серьезной государственной деятельности.
Ему разрешалось все — автомобили, конюшни, псарни, огромные дачи, где устраивались невиданные кутежи. Ему дано было право распоряжаться огромными суммами, и он не знал цены деньгам. Беспутный образ жизни, жестокость и несправедливость к сослуживцам и командирам, которых он убирал с дороги и нередко упекал в тюрьму, привели к полнейшей деградации личности. И он стремительно покатился вниз. Уже через двадцать один день после смерти отца генерал-лейтенант В. И. Сталин был уволен из армии в возрасте тридцати двух лет без права ношения военной формы. После этого сидел в тюрьме, был сослан в Казань, где и умер, оставив после себя четверых жен и семеро детей.
Нельзя не согласиться с Д. Волкогоновым, который в связи с этим замечает, что на примере этой беспутной (и несчастной!) судьбы можно еще раз убедиться: злоупотребление властью калечит всех в окружении, в том числе и собственных детей. Так уже бывало в истории. Цезари, достигая высот владычества, часто оставляли после себя детей, хилых духом и плотью, морально убитых еще при жизни диктатора торжествующей безнравственностью.
Не сумел «вождь всех времен и народов» воспитать патриоткой Родины и свою любимицу — младшую дочь Светлану. У несчастной женщины неудачными оказались все ее четыре брака, два из которых были с иностранцами. У Сталина была необъяснимая, прямо-таки патологическая страсть поскорее упрятывать своих родственников за решетку. Такая участь постигла отца первого мужа Светланы Григория Морозова. Еще раньше не миновала она известного кинорежиссера и журналиста А. Я. Каплера, в которого посмела влюбиться его дочь-школьница, ее телефонные разговоры прослушивались и докладывались родителю. Каплер получил пять, потом снова пять лет в страшных лагерях под Интой.
