Конечно, у него не было ни гномского дара ориентации в подземельях, ни точной карты, но чутье и тонкая струйка, даже волосовина темной магии вела его также надежно, как звезды и память погонщиков орду Хитрого Языка по пустошам Побережных Равнин.
Вскоре показалась пещера, чтобы осветить которую не хватило бы и сотни факелов. От черного колодца посередине волна за волной плескала Тьма. На краю застыл изваянием человек в полном доспехе. Латы его сверкали чернотой, как если бы ослепительный свет обратили в полную противоположность неведомой магией. Хамок остановился, тяжело опираясь на копье: все-таки в его возрасте такие походы уже давались нелегко.
- Кто ты? – хрипло прокаркал он, пытаясь совладать с дыханием. – Хранитель?
Человек обернулся. Забрало его шлема было выковано в форме умиротворенного лица с гордым профилем забытого правителя.
- Хранитель погиб, оберегая колодезь. – Голос его был подобен могучей реке, пробившей свой путь сквозь тысячи и тысячи миль долин, равнин и гор к далекому морю. – И мне нужен новый.
- Кто ты? – Хамок хрипел уже не от усталости, а от волнения. Он догадывался, но ждал, пока заветные слова будут произнесены.
- У меня много имен. И еще большим множеством назовут в будущем. – Фигура на миг стала плоской и пошла рябью.
Всего лишь астральная проекция, но от него веяло такой силой, словно от сильнейшего из магов.
- Я есть Посланник. Я есть Сын. Я есть Властелин. Я есть Хозяин… Достаточно ли ты услышал, или мне назвать еще? – Он поднял забрало.
Миг – словно слепота. А потом прозрение.
- Достаточно, Повелитель! – произнес Хамок, уже стоя на коленях и склонив голову. – Прости меня – годы и возраст затмили мой взор. Я готов служить.
- Тогда прими дар Хранителя. – Повелитель вдруг оказался совсем близко. На его вытянутой руке покоилась черная рукоять в форме человеческого тела, искаженного невероятным страданием, вычурная когтистая гарда и осколок вороненого клинка.
Стоило только коснуться его, и поток темной силы хлынул в орка. Тело на мгновение пронизала сильнейшая боль. А после пришло блаженство могущества.
Хамок почувствовал, как разглаживаются морщины.
Он выпрямился, и колени больше не хрустели при каждом движении.
- Ты верен мне, Хамок Долговязый?
- Всегда.
Часть 7. Герой-предатель.1-5
1.
Если бы кто сказал, что знает усталость, то Джеремия попросту плюнул бы ему в лицо. Нет, не изведав сотни миль пешего хода в колодках и лохмотьях, не измерзнув студеными степными ночами и не изжарившись безжалостным белесым солнцем днем, никто не может сказать, что испытал настоящую усталость. Которая теперь всегда была с ним. И даже теперь, когда уже третий день они ничего не делали, лишь спали, сидели в загонах и ели полужидкую бурду в корытах, как скот, усталость не уходила. Она словно вьелась в кости. И Глазастик подозревал, что даже мягчайшие из перин не изгонят ее.
- О чем задумался, зеленый? – Рядом лениво пошевелился Гернор.
Цепь, соединявшая их лодыжки, звякнула. Звенья, словно старая усталая змея, пошевелилась в грязи. Здесь, у побережья моря Седрэ, уже давно зарядили осенние дожди. Косые струи, подгоняемые штормовыми пассатами, казалось, все время били в лицо. В отдаленные гремели волны, что, словно стая голодных псов, неутомимо грызли прибрежные скалы. Хоть по ночам не было так холодно, как в степи, постоянная влажность добивала не хуже голода, что постоянным спутником оставался всегда рядом.
- А тебе какая разница? – буркнул, отворачиваясь, Глазастик.
- Хе-хе, большая, мой зеленый друг, - хохотнул Гернор. – Самая, что ни на есть. Ведь мы с тобой связаны. Во всех, дхар раздери, смыслах!
Он вновь пошевелил ногой, звякнув кандалами, запустил руку под лохмотья, оставшиеся от штанины, и почесал одну из своих кровоточащих язв, оставленных ржавым железом. Другой конец цепи, соединялся с грубым стальным кольцом на лодыжке гоблина.
- Так что: о чем думаешь?
Джеремия хотел бы плюнуть в лицо старому разбойнику, но передумал: разбитая скула все еще ныла по ночам.
Однажды, они повздорили, и каждый закончил спор с различными результатами: Глазастик с заплывшим от синяков лицом, Гернор – со сбитыми в кровь костяшками.
- О будущем.
- Че?
- О том, что нас ждет.
- Ха, - выдохнул, беззубо осклабившись, Гернор. На следующий день после их «дискуссии» его ухмылка не пришлась по душе какому-то степняку, сопровождавшему пленных, и уже их противостояние завершилось весомым аргументов против Гернорового мнения: звучным тычком древка копья в зубы.
Джеремия улыбнулся, вспоминая. Наконец, закончив с приятным, он уставился на ополченца:
- Опыту?
Гернор расплылся в довольной ухмылке, но промолчал, уставившись перед собой. На рассаженной физиономии застыло мечтательное самодовольное выражение, словно он не протопол несколько сотен миль по высушенной степи с кандалами на ногах.
Спустя несколько ударов сердца и несколько капель дождя, упавших на лицо Джеремии, человек заговорил опять:
- Кем ты был, гоблин? Вором, грабителем, убийцей или хитрым сукиным сыном, надумавшим обдурить какую-нибудь крупную шишку?
Отвечать не хотелось, но, блин, в голову лезли отвратные мысли. Настойчивые, как тараканы на остатках вчерашнего обеда.
- Наверное, всем сразу, - пожевав губами, ответил Глазастик. – И полным придурком в придачу. Такой вот компот.
Гернор понимающе кивнул, присвистнув.
- Да уж, на каждую хитрую жопу найдется свои винт с левой резьбой. Вот и на мою нашелся.
- А ты кем был? – Джеремия вновь повернулся к ополченцу.
Тот цыкнул сквозь зубы, сплюнул чем-то бурым в грязь.
- Развеселым лесным братом. Слыхал о таких?
- Слыхивал. Только вот… - гоблин задумался, - не сочти за грубость, но таких, как ты, вешают на первой ветке – закон такое разрешает. Но не в армию отправляют.
- А это, мой маленький гоблин, - тихо посмеиваясь, ответил Гернор, - такая моя удача. И еще подумать надо, нужна ли она мне!
За оградой их загона раздались крикливые возгласы на степняцком наречии: стражники о чем-то переругивались за стеной, плетенной из ивняка, легкой и какой-то совсем не серьезной. Даже такой «силач», как Джеремия, мог повалить одну секций, связанных гнилыми веревками и растительными волокнами, но даже такой дурак (коим он в последнее время стал почитать себя) не решится на такое.
Вокруг загона располагался лагерь хорвашей и микка – двух племен из огромной степной орды, даже не армии, а целого народа, кочевавшего на восток. Вокруг теснились шатры из серой шерсти и грубых полотен в ярких заплатах, фыркали лошади, невысокие, неказистые, но невероятно выносливые, ревели бараны, шмыгали чумазые дети и переругивались некрасивые маленькие женщины. И, конечно, шастали мужчины в старых халатах и бараньих тулупах, но все с саблями и луками, с маленькими круглыми щитами из кожи и кости, закинутыми за спины. Те, кто побогаче, и одеты были получше: яркие ткани, блестящие чешуйчатые панцири и кривые чагаши в узорчатых ножнах. Но даже женщины преотлично стреляли с луков и нисколько не жалели нескольких грязных, вонючих эратийцев.
