– Готово. – Дернув плечом, Верещаев протянул оружие и ремень американцу. – Пррошу.
– Что это значит? – тихо спросил американец, ставя в снег рюкзак с продуктами. Верещаев пожал плечами – даже с какой-то ленью, беззаботно:
– Вы можете быть свободны. Возьмите оружие, ну? Тяжело держать, я вам не вешалка.
Лоутон принял автомат, перехватил ремень. Какое-то время рассматривал и то и другое – словно ожидал, что все это вот сейчас испарится в никуда. Судя по его лицу, такой исход он бы счел куда более реальным, чем появление этих вещей. Когда полковник поднял глаза, Верещаев уже шел к ожидающей машине.
– Подождите! – отчаянно крикнул Лоутон, шагнул, провалился, упал на колено. Верещаев обернулся нетерпеливо:
– Что случилось?
– Что это значит? – Американец попробовал встать, опять провалился, наконец встал. – Что это за цирк?!
– Вы свободны, я же сказал. – Верещаев пожал плечами. Лоутон схватил его за руку. – Да перестаньте, что за странные жесты? – сердито спросил Верещаев. – Вы что, утопающий? Вот оружие с боеприпасами, вон продукты, вон лыжи. Идите куда хотите. Если не будете окончательным дураком – доберетесь к своей семье; удачи вам. Беседы с вами доставляли мне невыразимое эстетическое наслаждение.
– Я никуда не пойду, – резко сказал Лоутон.
– Еще новости, – вздохнул Верещаев.
– Я никуда не пойду. – Лоутон не отпускал русского. – Не думайте, я не боюсь. Я просто не могу уйти.
– Почему? – Верещаев рассеянно погрел ухо о серо-бежевое плечо бекеши.
– Не могу, – упрямо повторил Лоутон. – Я должен понять. Я должен знать.
– Что? – Верещаев погрел второе ухо, зевнул.
– То, что знаете и понимаете вы, – странным тоном ответил полковник.
– Ай, да бросьте. – Русский выдохнул в воздух облачко белесого морозца. – Слишком много думали в нашем уютном подвале, а я чушь нес, вот и нафантазировали про загадочную русскую душу. Что там мы можем знать – пьянь, грязь, срань; ссым под забор, блюем под плетень, подтираемся лопухом, медведе́й ебем… чужая жизнь копейка, своя – двушка медная… Идите себе домой. Пид пальми з бананями – маракуйю с омарами кушать и мулаток лапать.
– Я не уйду. – Лоутон покачал головой. – Пожалуйста. Я обязан понять.
Взяв американца за плечи – неожиданно – Верещаев подтянул его к себе. Лоутон увидел глаза – внимательные и чуточку сумасшедшие глаза; внимательный янтарь, как чаинки в нем – кусочки темного сумасшествия.
– Послушайте, Эдвард, – сказал русский. – Послушайте, если вы поймете то, о чем говорите, вы станете одним из нас. Примеров немало, просто вам о них не говорили. Возврата не будет. Это в тропики можно съездить отдохнуть в меру кошелька и фантазии, а потом забыть все начисто. Здесь – не отдыхают, даже когда отдыхают. Оглянитесь и посмотрите на этот снег и это небо. Это сумасшествие, оно холодное, безразличное и вечное, оно больше любого человека и любой придуманной людьми идеи, оно – вот! – И он толкнул Лоутона от себя. Американец с трудом удержался на ногах и повторил упрямо:
– Я хочу понять. Я должен вас понять. Любой ценой.
Верещаев отвернулся и крикнул:
– Багдад! Коней мне и товарищу Лоутону! Сам поедешь обратно в «уазике». – И, пока мальчишка бежал по дороге, таща за собой коней, изысканно осведомился у все еще столбенеющего американца: – Я надеюсь, вы умеете ездить верхом? У меня вечерняя прогулка, и я еще не закончил ее. Не откажите в любезности присоединиться ко мне в поездке.
Монастырь на Валааме. «Построссиянское пространство»
Третий Ангел сыграет на ржавой трубе
Славу тем, кто читает судьбу между строк.
Белый Воин проснется на нашем гербе
И опустит копье в установленный срок.
А. Михайлов. «Генерал берсерков»
Над Валаамом гремела гроза.
Зимняя гроза. В прозрачном звездном небе приполярной ночи дико сверкали, пронзая горизонт, белые раскаленные молнии, они били в озерный берег – и с металлическим гулом прокатывался над миром гром. Снега и лес на берегах освещало магниевыми вспышками.
В полночь архимандрит Михаил спустился в большую келью под столовой.
Ее обитатели – восемь мальчиков 12–15 лет – не спали. Это Михаил понял еще за дверью по осторожным шепоткам ночного разговора. Он не стал прислушиваться – это было нечестно, никогда он не прислушивался к вот таким ночным разговорам своих подопечных. Он и так знал все их тайны – тайны мальчишек, с детства не знавших, что такое семья, и ставших семьей друг для друга. А в последние полгода вообще стал с ними необычно холоден, многие из братии тайком пеняли ему, что сиротам, да в нынешние тяжелые времена, он уделяет мало тепла. Михаил никак не отвечал на это, даже если разговор доходил до него не стороной, а напрямую слышался за спиной, когда он, прямой и легкий, хотя и немолодой уже, бесшумно проходил-пролетал коридорами монастыря. Михаил никогда не выступал, как полагалось православному священнику его ранга, – он летел.
Когда он вошел, разговор тут же стих, послышалось легкое шуршание, а потом – сонное сопение, которое могло бы обмануть и очень искушенного педагога. Михаил постоял посреди кельи и, решительно подойдя к стене, включил свет.
Семь сонных лиц поднялись с невразумительными звуками с подушек, семь пар сонных глаз удивленно уставились на архимандрита.
Иван Вершинин.
Дмитрий Торопцев.
Петр Новокрещенов.
Сергей Найденов.
Андрей Зеленин.
Тимофей Матусов.
И лишь татарчонок Дильшат – в крещении Данила – Садыков продолжал изо всех сил «спать» и даже высунутой из-под одеяла ногой дернул – мол, сон снится.
– Вставайте, отроки, – сказал Михаил спокойно. – Говорить будем. Час настал для разговора, будет час и для дела.
* * *
Неохотный холодный северный рассвет, щедро разливший по снегам алое, встретил мальчишек на пути к катерной станции.
Они шли гуськом, молча, одетые в крепкое, теплое, но неновое. Сухо, морозно поскрипывал рассыпчатый снег под теплыми ботинками. Лица мальчишек были сейчас отстраненными и очень взрослыми…
…Никто из вас домой не вернется……Аз есмь мщение…
…Они сидели вокруг отца Михаила – на кроватях и просто на полу. И слушали. Слушали то, что наставник говорил им столько раз и что теперь обретало плоть и кровь, звало и казалось единственно возможным и правильным.
Иван Вершинин. Бывший беспризорник.
Дмитрий Торопцев. Единственный уцелевший сын майора ВДВ – уцелевший после того, как мать и две старших сестры были зверски убиты этнобандитами в г. Москва. Майора ВДВ, которого в миру звали Михаил Торопцев и который стал архимандритом Михаилом.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
