— Двадцать тысяч ливров! — прошептал он. — Все-таки двадцать тысяч!
Д’Артаньян уронил голову, вытянул ноги, опустил руки: он походил на статую безнадежности. Планше испустил вздох из самой глубины души.
— Хорошо, — сказал он, — я все понимаю. Будем мужественны. Все кончено, не так ли? Слава богу, что вы спасли свою жизнь.
— Разумеется, жизнь кое-что значит, но все-таки я совсем разорен.
— Черт возьми! — вскричал Планше. — Если даже и разорены, то не надо отчаиваться. Вы вступите в товарищество со мною, мы станем торговать вместе и делить барыши, разделим миндаль, изюм и чернослив и съедим вместе последний кусочек голландского сыру.
Д’Артаньян не мог дольше скрывать правду.
— Черт возьми! — воскликнул он почти со слезами. — Ты молодчина, Планше! Но скажи, ты не притворялся? Ты не видел там, на улице, под навесом, лошадь с мешками?
— Какую лошадь? С какими мешками? — спросил Планше, сердце которого сжалось при мысли, что д’Артаньян сошел с ума.
— Черт возьми! С английскими мешками! — сказал д’Артаньян, сияя от восторга.
— Боже мой! — прошептал Планше, заметив радостный блеск в глазах своего товарища.
— Глупец! — вскричал д’Артаньян. — Ты думаешь, что я помешался. Черт возьми! Никогда еще голова моя не была такой ясной, никогда не было мне так весело. Пойдем за мешками, Планше, за мешками!
— За какими мешками?
Д’Артаньян подвел Планше к окну:
— Видишь там, под навесом, лошадь с корзинами?
— Да.
— Видишь, твой приказчик разговаривает с проводником?
— Да, да.
— Хорошо. Если это твой приказчик, то ты знаешь, как его зовут. Позови его!
— Абдон! — закричал Планше в окно.
— Веди сюда лошадь, — подсказал д’Артаньян.
— Веди сюда лошадь! — крикнул Планше громовым голосом.
— Дай десять ливров проводнику, — распорядился д’Артаньян громким повелительным голосом, точно командуя во время сражения. — Двух приказчиков для первых двух мешков и двух для второй пары. Огня, черт возьми! Живо!
Планше бросился вниз по ступенькам, как будто за ним гнался сам дьявол. Через минуту приказчики поднимались по лестнице, кряхтя под своей ношей. Д’Артаньян отослал их спать, тщательно запер двери и сказал Планше, который, в свою очередь, начинал сходить с ума:
— Теперь примемся за дело.
Он разостлал на полу одеяло и высыпал на него содержимое первого мешка. Планше высыпал содержимое второго. Потом д’Артаньян вспорол ножом третий. Когда Планше услышал пленительный звон золота и серебра, увидел, что из мешка сыплются блестящие монеты, трепещущие, как рыбы, выброшенные из сети, когда почувствовал, что стоит по колено в золоте, голова у него закружилась, он пошатнулся, как человек, пораженный молнией, и тяжело упал на огромную кучу денег, которая со звоном рассыпалась.
Планше от радости лишился чувств. Д’Артаньян плеснул ему в лицо белым вином. Лавочник тотчас пришел в себя.
— Боже мой! Боже мой! — твердил Планше, отирая усы и бороду.
В те времена, как и теперь, лавочники носили бравые усы и бороду, как ландскнехты; только купание в деньгах, очень редкое в ту пору, совсем вывелось теперь.
— Черт возьми! — воскликнул д’Артаньян. — Тут сто тысяч ливров для вас, милый компаньон. Извольте получить свою долю, если угодно. А я возьму свое.
— Славная сумма!.. Чудесная сумма, господин д’Артаньян.
— Полчаса тому назад я жалел о доле, которую должен отдать тебе, — сказал д’Артаньян, — но теперь не жалею. Ты славный человек, Планше. Ну, разочтемся как следует: говорят, денежка счет любит.
— Ах, расскажите мне сначала всю историю! — попросил Планше. — Она, должно быть, еще лучше денег.
— Да, — согласился д’Артаньян, поглаживая усы, — да, может быть. И если когда-нибудь историк попросит у меня сведений, то почерпнет из верного источника. Слушай, Планше, я все тебе расскажу.
— А я тем временем пересчитаю деньги. Извольте начинать, мой дорогой господин.
— Итак, — сказал д’Артаньян, переведя дух.
— Итак, — сказал Планше, захватив первую пригоршню золота.
XXXIX. Игра Мазарини
В тот самый вечер, когда наши друзья приехали в Париж, в одной из комнат Пале-Рояля, обтянутой темным бархатом и украшенной великолепными картинами в золоченых рамах, весь двор собрался перед постелью Мазарини, который пригласил короля и королеву на карточную игру.
В комнате стояли три стола, разделенные небольшими ширмами. За одним из столов сидели король и обе королевы. Король Людовик XIV занял место против своей молодой супруги и улыбался ей с выражением непритворного счастья. Анна Австрийская играла с кардиналом, и невестка помогала ей, когда не улыбалась мужу. Кардинал лежал в постели, похудевший, истомленный. За него играла графиня де Суасон, и он беспрестанно заглядывал ей в карты; глаза его выражали любопытство и жадность.
Мазарини приказал Бернуину нарумянить себя; но румянец, ярко выделяясь на щеках, еще более подчеркивал болезненную бледность остальной части лица и желтизну лоснившегося лба. Только глаза кардинала блестели, и на эти глаза больного человека король, королевы и придворные поглядывали с беспокойством.
В действительности же глаза синьора Мазарини были звездами, более или менее блестящими, по которым Франция XVII века читала свою судьбу каждый вечер и каждое утро. Монсеньор не выигрывал и не проигрывал; он не был, следовательно, ни весел, ни грустен. Это был застой, в каком не захотела оставить его Анна Австрийская, полная сострадания к нему; но, чтобы привлечь внимание больного к какому-нибудь громкому делу, надо было выиграть или проиграть. Выиграть было опасно, потому что Мазарини сменил бы свое безразличие на уродливое лицемерие; проиграть было опасно, потому что пришлось бы плутовать, а принцесса, следя за игрою своей свекрови, наверняка пожаловалась бы на нее за доброе расположение к Мазарини.
Пользуясь затишьем, придворные болтали между собою. Мазарини, когда не был в дурном настроении, был добродушным человеком, и он, никому не мешавший никого оговаривать, поскольку люди платили, не был настолько тираном, чтобы запретить разговаривать, поскольку при этом тратили деньги.
Так что придворные болтали между собою. За другим столом младший брат короля, Филипп, герцог Анжуйский, любовался в зеркальной крышке табакерки своим прекрасным лицом. Любимец его, шевалье де Лоррен, опершись о кресло герцога, слушал с тайной завистью графа де Гиша, другого любимца Филиппа. Граф высокопарным слогом повествовал о разных похождениях отважного короля Карла II. Точно волшебную сказку, он рассказывал историю его тайных скитаний по Шотландии и говорил об опасностях, окружавших короля, когда враги преследовали его по пятам: Карл проводил ночи в дуплах деревьев, а днем голодал и сражался. Мало-помалу судьба несчастного короля так захватила внимание слушателей, что игра приостановилась даже за королевским столом, и молодой король, притворяясь рассеянным, задумчиво слушал эту одиссею, живо, во всех подробностях передаваемую графом де Гишем. Графиня де Суасон прервала де Гиша.
