Мы не хотим оправдываться. Это задача истории. Если формальная поверхностная точка зрения восторжествует, то мы потеряны. Но наши идеи не будут потеряны. Они принадлежат народу. Они отражают стремление русского народа в течение многих столетий к великой социальной справедливости и подлинной свободе. Наши идеи не умрут… Ведь они уже восприняты нашими земляками и перенесены ими на родину. Наступит день когда искра народной правды проникнет в сердца русских людей и разгорится ярким пламенем. Будет день, когда и те, кто считает нас изменниками и преступниками, переменят свое мнение о нас и назовут нас более достойным именем.
Советский Союз предпринимает все меры, чтобы путем насилия добиться нашего возвращения. Мы же должны оставаться за пределами границ нашей страны. Наш отказ вернуться на родину — это доказательство всему миру, что там, вопреки утверждениям советской пропаганды, нет свободной и хорошей жизни для всех. Ведь налицо не десять, не сто, а тысячи! именно тысячи «изменников». В истории русского народа ничего подобного не случалось. В чем же причина этого «массового предательства»? Никто не хочет заняться выяснением этого вопроса или намеренно этого избегает. Ведь так спокойнее для отношений между союзниками. Их не следует портить. Нет смысла думать о судьбе тысяч людей, если при этом дружественные отношения с Советским Союзом могут быть испорчены. Но где же справедливость? Где же принципы свободы политических убеждений?
По желанию демократов, с их согласия и с их поддержкой будут пролиты потоки крови. В Советском Союзе попытаются утаить это, но это им не удастся. Кровь просочится и покроет темными пятнами лозунги свободолюбивых народов.
Мы же сумеем с достоинством умереть…»
Мы уже знаем, что генерал Меандров происходил из старой русской священнической семьи. Его отец сумел, невзирая на унижения, удары по достоинству, открытое преследование и издевательство со стороны советских учреждений, не покидать до 1932 года свой приход. В 1932 году он, дряхлый старик, был сослан в Сибирь, где он погиб от голода и холода.
Его сын прерывает семейную традицию и выбирает военную карьеру. В течение всей его жизни ему всегда дают чувствовать, что он является сыном классового врага. Он вынужден скрывать свое происхождение. Как и почему он решился на активную борьбу в рядах власовской армии — мы можем прочитать в его дневнике.
В лагере Ландсхут Меандров дважды пытался покончить с собой. Первый раз он с помощью стеклянных осколков глубоко разрезал себе горло. Его перевязали и спасли от потери крови. Второй раз он попытался еще раз взрезать едва зажившую рану, но стража ему воспрепятствовала, и после этого он был выдан.
Доклад генерала Григоренко
Самым принципиально твердо настроенным и наиболее непоколебимым из всех был генерал Трухин. Он объявлял о том, что не признает советскую власть и мужественно, храбро и логично повторял свои убеждения. Оценка генералом Петром Григоренко дополняет описание характера Трухина. Мы берем ее из книги генерала Григоренко «В подполье можно встретить только крыс».
В мемориальной литературе бывших советских военачальников нельзя не отметить этой книги, которая была издана в свободном мире. Автор ее правозащитник и диссидент. В Советском Союзе он пережил много горького. Он был помещен в психиатрическую клинику, где его насильно лечили медикаментами. Невзирая на эти пытки, Григоренко, после своей высылки из Советского Союза в 70-е годы, имел мужество продолжать борьбу с ненавидимым им советским режимом, в качестве писателя и журналиста. В своих воспоминаниях он приводит особо ценные и потрясающие свидетельские показания о подготовке показательного процесса, который должен был быть организован против Власова и его ближайших сотрудников.
В своей книге Григоренко сообщает о разговоре в 1959 году с одним из своих старых друзей, чье имя он по понятным соображениям не упоминает:
«Разговор коснулся власовцев. Я сказал:
— У меня там довольно близкие люди были.
— Кто? — поинтересовался он.
— Трухин Федор Иванович, мой руководитель группы в академии Генерального штаба.
— Трухин?! — даже с места вскочил мой собеседник. — Ну, так твоего воспитателя в последнюю дорогу провожал.
— Как это?
— А вот так. Ты же помнишь, очевидно, что когда захватили Власова, в печати было сообщение, что руководители РОА предстанут перед открытым судом. К открытому суду и готовились, но поведение власовцев все испортило. Они отказались признать себя виновными в измене Родине. Все они — главные руководители движения — заявили, что боролись против сталинского террористического режима. Хотели освободить свой народ от этого режима. И потому они не изменники, а российские патриоты. Их подвергли пыткам, но ничего не добились. Тогда придумали «подсадить» к каждому их приятелей по прежней жизни. Каждый из нас, подсаженных, не скрывал, для чего он подсажен. Я был подсажен не к Трухину. У него был другой, в прошлом очень близкий его друг. Я «работал» с моим бывшим приятелем. Нам всем «подсаженным» была предоставлена относительная свобода. Камера Трухина была недалеко от той, где «работал» я, поэтому я частенько заходил туда и довольно много говорил с Федором Ивановичем. Перед нами была поставлена только одна задача — уговорить Власова и его соратников признать свою вину в измене Родине и ничего не говорить против Сталина. За такое поведение было обещано сохранить жизнь.
Кое-кто колебался, но в большинстве, в том числе Власов и Трухин, твердо стояли на неизменной позиции: «Изменником не был и признаваться в измене не буду. Сталина ненавижу. Считаю его тираном и скажу об этом на суде». Не помогли наши обещания жизненных благ. Не помогли и наши устрашающие рассказы. Мы говорили, что если они не согласятся, то судить их не будут, а запытают до смерти. Власов на эти угрозы сказал: «Я знаю. И мне страшно. Но еще страшнее оклеветать себя. А муки наши даром не пропадут. Придет время, и народ добрым словом нас помянет». Трухин повторил то же самое.
— И открытого суда не получилось, — завершил свой рассказ мой собеседник. — Я слышал, что их долго пытали и полумертвых повесили. Как повесили, то я даже тебе об этом не скажу…
И я невольно подумал: «Прости, Федор Иванович».
Но это был уже 1959 год. Я уже многое успел передумать о власовском движении. Начал я думать о нем как только узнал. Сначала не поверил. Подумал: немецкая провокация. Лично с Власовым я знаком не был, но знал его хорошо. Запомнился 1940 год. Буквально дня не было, чтобы «Красная звезда» не писала о 99-й дивизии, которой командовал Власов. У него была образцово поставлена стрелковая подготовка. К нему ездили за опытом мастера стрелкового дела. Я разговаривал с этими людьми, и они рассказывали чудеса.
Вторично я услышал о Власове в ноябре 1941 года, когда его 20-я армия отвоевывала занятый немцами подмосковный Солнечногорск. Снова о нем говорили как о выдающемся военачальнике. Такие же отзывы приходили о нем и из-под Ленинграда, когда во главе 2-й ударной армии он начал наступление в лесисто-болотистой местности, нанося удар во фланг и тыл немецкой группировке, осадившей Ленинград.
Не вязалась эта фигура у меня с образом изменника родины. Провокация! — говорил я себе. Но… сведения подтвердились. Власов с помощью немцев создает из военнопленных Российскую Освободительную Армию (РОА). Встал мучительный вопрос: почему?! Ведь не какой-то выскочка — кадровый офицер, коммунист, чисто русский человек, выходец из трудовой крестьянской семьи. И сердце болело. Потом я узнал, что Трухин — начальник штаба РОА. Новой боли это не прибавило. Трухина я ценил не очень высоко. Его участие во власовском движении я считал закономерным: приспособленец. Но тут новый удар. Заместителем у Трухина — полковник Нерянин Андрей Георгиевич.
Нерянин — мой сокурсник по академии Генерального штаба. А Нерянина я знал по-особому. Очень серьезный, умный офицер, хорошо схватывает новое, не боится высказать свое мнение и покритиковать начальство. Его выступления на партсобраниях носили острый и деловой характер. Часто бывало так, что либо он поднимал острый, злободневный вопрос, а я выступал в поддержку, либо наоборот. Наши друзья называли нас парой бунтарей.
В тактике он был авторитет для всех его сотоварищей, политически он был одним из наиболее подготовленных. На семинарах высказывал независимые суждения. Был довольно основательно начитан в философских вопросах. И вот этот человек, которого я брал себе за образец, оказался тоже во власовском движении. Я так знал этого человека, что никто не мог бы убедить меня, что он пошел на этот шаг из нечестных мотивов. Он, может, и ошибается, думал я, но у него не может не быть убеждения — честного и, с его точки зрения, благородного. Но что же это за убеждение?
