А где-то разведчикам надо добыть «языка».
Вот уже обновляют знамена, и строят в колонны,
И булыжник на площади чист, как паркет на полу.
А все же на Запад идут, и идут, и идут эшелоны,
И над похоронкой заходятся бабы в тылу.
Не выпито всласть родниковой воды,
Не куплено впрок обручальных колец —
Все смыло потоком великой беды,
Которой приходит конец наконец.
Вот со стекол содрали кресты из полосок бумаги,
Вот и шторы – долой! Затемненье уже ни к чему.
А где-нибудь спирт раздают перед боем из фляги,
Он все выгоняет – и холод, и страх, и чуму.
Вот от копоти свечек уже очищают иконы
И душа и уста – и молитву творят, и стихи.
Но с красным крестом все идут, и идут, и идут эшелоны,
Хотя вроде по сводкам потери не так велики.
Уже зацветают повсюду сады,
И землю прогрело, и воду во рвах,
И скоро награда за ратны труды —
Подушка из свежей травы в головах.
Уже не маячат над городом аэростаты,
Замолкли сирены, готовясь победу трубить…
Но ротные все еще выйти успеют, успеют в комбаты,
Которых пока еще запросто могут убить.
Вот уже зазвучали трофейные аккордеоны,
Вот и клятвы слышны жить в согласье, любви, без долгов.
А все же на Запад идут, и идут, и идут батальоны,
А нам показалось, почти не осталось врагов…
Владимир Высоцкий, «Песня о конце войны»
Берлинский гарнизон сложил оружие второго мая, и после взятия столицы Третьего Рейха многие уже расслабились, полагая, что война закончена. Но по лесам еще бродили крупные группы фашистов (до полка, иногда с танками и артиллерией). Некоторые из них не знали о приказе генерала Вейдлинга о сдаче в плен гарнизона Берлина, некоторые ему не подчинились, а некоторые не хотели сдаваться русским и стремились прорваться на запад. И продолжала литься кровь…
Вернувшись из поездки в Берлин, Дементьев заночевал в Науэне, в приглянувшемся ему доме: темнело, и ехать ночью в расположение своего дивизиона через лес, где все еще постреливали, он счел неразумным. Дом был пуст, однако Павел не пошел на второй этаж, в спальню, – обосновался в одной из комнат первого этажа, где стояла старинная мягкая тахта. Скоротав вечер с офицерами полка, ездившими вместе с ним на экскурсию в поверженную столицу Германии, он уже собирался мирно лечь спать, когда в дверь его комнаты негромко постучали.
– Да! – отозвался Павел, бросив взгляд на кобуру с пистолетом, лежавшую на кресле возле тахты, где он приготовил себе постель. Дверь тихонько приоткрылась.
На пороге стояла та самая немка, которую он застал вчера в этом доме.
– Guten Abend, Herr Major, – сказала она, вежливо наклоняя голову.
– Добрый вечер, то есть гутен абенд, фрау. Или вы фройляйн? – ответил Дементьев, рассматривая гостью. Молодая женщина принарядилась: на ней была длинная темная юбка и белая блузка с кружевными рукавами, волосы аккуратно уложены.
Познаний Павла в немецком было явно недостаточно для беседы с дамой в интимном полумраке – вряд ли сейчас были уместны хорошо известные Дементьеву выражения «Хенде хох!» и «Гитлер капут!», однако ситуация как-то не вызывала у него желания прибегнуть к услугам переводчика (да и где его искать на ночь глядя?). Он узнал, что немку зовут Эльза, понял, что она благодарит «господина майора» за доброе отношение, а потом разговор зашел в тупик – слов не хватало. Но Эльза вышла из затруднительного положения без слов: глядя на Павла круглыми синими глазами, опушенными длинными ресницами, и чуть покраснев, она медленно и аккуратно начала расстегивать свою нарядную белую блузку…
Ночь была жаркой. Эльза сладко стонала, закидывая за голову руки, шептала «майн либер Пауль» и вообще вела себя как истосковавшаяся жена, наконец-то дождавшаяся мужа. Ее ласки были искренними, но было в них и еще что-то – женщина очень старалась и делала все, чтобы понравиться «герру майору». Жил в немцах страх перед «русскими варварами», и жила в подсознании немок память прапрабабок, по городам и селам которых прокатывались волны бесконечных европейских войн. И эта память диктовала их праправнучкам простую модель поведения: лучше переспать с приглянувшимся офицером и ублажить его, чем быть изнасилованной в сарае пятью солдатами – немки не ожидали другого к себе отношения со стороны победителей.
Павел остро жаждал женщину – его молодое, здоровое, сильное тело требовало ее, – и был благодарен Эльзе за эту пьянящую ночь. Но ощущал он и оттенок фальши в страстных ласках молодой немки, и поэтому утром он расстался с ней без сожаления и уехал к себе в дивизион – война еще не кончилась.
* * *
Дивизион стоял под Науэном в небольшом селе. В этом же селе вместе с «катюшами» разместились зенитный дивизион и противотанковая батарея какой-то другой нашей части. На даче крупного немецкого заводчика разведчики дивизиона обнаружили самую шикарную машину того времени: «Опель-адмирал». Увидев «Опель», Дементьев сразу же понял, что его придется отдать начальству, но не мог отказать себе в удовольствии сначала хоть немного покататься на таком красавце.
Он возился возле машины, когда к нему подошел замполит дивизиона.
– Поговорить бы надо, Павел Михайлович, – кашлянув, сказал комиссар.
«О чем это, интересно знать?» – подумал Дементьев и решил совместить приятное с полезным.
– Так давайте прокатимся, – предложил он, – машина-то какая! Заодно и поговорим.
Они мчались по полевой дороге, ведущей в тенистый зеленый лес, и майское солнце обстреливало ветровое стекло «Опеля» тысячами золотых бликов. Машина играючи давала сто восемьдесят километров в час, и Павел впервые понял, что такое настоящий автомобиль. Дементьев наслаждался скоростью и послушной ему мощью, но тут замполит подпортил ему настроение.
– Ты, говорят, с немкой завел шуры-муры? – спросил он без обиняков.
«Ого! – Павел мысленно ахнул. – И двух дней не прошло, а они уже все знают: и чего было, и чего не было. У политработников глаза и уши даже на заднице имеются, не иначе!»
– Нет, – продолжал между тем комиссар, – если ты так, мимоходом ее прижал, да не силком, а по согласию, то ничего страшного. Сейчас многие этим грешат – все мы люди, а немки перед нами юбки задирают охотно. Но вот если у тебя с ней что-то серьезное, то лучше не надо – помни про капиталистическое окружение. Наш Иванов тебе спуску не даст – мигом доложит куда следует. Нужны тебе эти неприятности, командир?
– Не беспокойся, комиссар, – сухо ответил Павел, глядя на дорогу. – Не собираюсь я на ней жениться, так что пусть товарищ Иванов спит спокойно.
– Ты лучше о своем спокойном сне побеспокойся. В общем, я тебя предупредил, а дальше ты уж сам думай, товарищ майор, – у тебя своя голова на плечах.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
