Однако о внешне непривлекательных сторонах НЛ или, если угодно, о стоимости проезда по этому Пути я упомянул не для того, чтобы его развенчать, а по другой причине, которую вскоре объясню. Теперь же хочу остановиться на благе, которое несет с собой Настоящая Любовь.
Как я уже неоднократно говорил, главный ее смысл заключается в том, что она позволяет личности проявить свои лучшие качества, что она возвышает и облагораживает душу. Полагаю, будет уместным еще раз перечислить те последствия НЛ, которые позволяют придти к подобному выводу.
Человек делается альтруистичен, ставя интересы Любимого прежде собственных. В наиболее возвышенных случаях ради спасения или блага партнера он готов пожертвовать самым дорогим – Любовным счастьем. В переписке Абеляра и Элоизы есть очень сильный пассаж, где Элоиза отговаривает Любимого жениться на ней, боясь, что семейные заботы помешают ему отдаваться высокому призванию. «Не лучше ль мне оставаться твоей любовницей, нежели стать твоей супругой?» – говорит Элоиза с мудростью Настоящей Любви, провидя несовместимость Малого и Большого Миров.
При НЛ человек великодушнее и щедрее к партнеру, чем к самому себе. Он может пожалеть что-то для себя, но не для Любимого. Ритуал одарения бывает очень разным по уровню, в зависимости от воспитания, социального положения и обстоятельств, но сути это не меняет. Мне вспоминается одна комичная, но вместе с тем и трогательная история из недавнего прошлого. Во время войны, когда я служил в госпитале на Ленинградском фронте, у меня на глазах разворачивался роман санитара и уборщицы. Это были совсем простые, даже грубые люди, которые не употребляли и, кажется, даже не знали неясных слов и изъяснялись в основном посредством обсценной лексики. Время было очень тяжелое: блокада, у всех голодный психоз на почве недоедания, все ходят бледные, истощенные, еле волокут ноги. Но эти двое выглядели совсем плохо, так что несколько раз падали в обморок при исполнении своих обязанностей. Я заподозрил половое излишество и решил поговорить с мужчиной, предупредить его об опасности физических эксцессов на фоне дистрофии. Оказалось, что ничего подобного: ни у него, ни у нее давно не осталось сил «сластиться» (как он это назвал). Тогда я стал разбираться и вскоре выяснил, что каждый из них не ел свой скудный паек хлеба, а отдавал второму, говоря, что сумел где-то «подхарчиться» и сыт. Второй после долгих уговоров брал пищу, но не ел ее, а откладывал и в следующий раз начинал потчевать первого. Они так и заморили бы друг дружку до смерти своей Настоящей Любовью, если бы я не заставил обоих впредь съедать паек у меня на глазах.
Щедрость Любящего доходит до таких пределов, что жизнь Любимого становится ценнее собственной, а это уже свидетельство полного разрыва с низменным, природным началом, заложенным в человеке. В качестве иллюстрации опять прибегну к своему печальному военному опыту, которого у меня больше, чем хотелось бы.
Однажды, когда я сопровождал эшелон с ранеными, которых эвакуировали в тыл, мы попали под налет вражеской авиации. Бомб на нас самолеты не тратили, но несколько раз пролетели вперед и назад, обстреливая состав из пулеметов. Все раненые, кто мог двигаться, бросились в поле или залегли под вагоны. Должен сказать, что так же поступил и медперсонал, хотя уставом запрещено оставлять раненых в опасности. Я, конечно, остался, потому что был старшим по должности, и стал свидетелем сцены, которую не забуду, пока жив. Одна из медсестер и один раненый танкист, как это нередко у нас случалось, полюбили друг друга. У него было тяжелое ранение обеих ног, покинуть койку он не мог. Осталась и его возлюбленная. Более того, она попыталась лечь сверху, чтобы прикрыть его своим телом. И у меня на глазах развернулось по внешнему виду безобразное, а на самом деле поразительное по красоте действо: они боролись, жестоко и даже исступленно, за право оказаться сверху и превратиться в живой щит. Женщина была здорова и обладала большей физической силой, зато мужчина лучше умел драться. В конце концов он ударил ее кулаком в солнечное сплетение, а когда она обмякла, подмял под себя. Я кричал им: «Немедленно прекратите, идиоты! Пуля, если попадет, прошьет обоих!» Но я ошибся. Попала не пуля, а выбитая ею щепка, длинная и острая. Она пронзила мужчину, убив его, а женщину едва кольнула. В ту пору много писали о подвиге Александра Матросова, закрывшего собою амбразуру, но поступок танкиста кажется мне не менее героическим, хотя золотую звезду «Героя Советского Союза» за такое не дают, а звезды «Герой Любви» на свете не существует. Я, впрочем, думаю, что для НЛ это был не героизм, а совершенно естественная модель поведения.
Ряд удивительных, благотворных перемен, которые производит в человеческой душе НЛ, можно было бы и продолжить, тем более что делать это приятно, но не буду тратить чернила на изложение истин, которые кажутся мне очевидными. Довольно сказать, что практически все лучшие качества, присущие виду Homo sapiens, обнаруживают тенденцию к росту.
С одной существенной оговоркой. Этот сияющий свет не создает ауры и не рассеивает вселенской тьмы. Скорее он похож; на сильно сфокусированный луч, который направлен на одного-единственного человека – того, кого Любишь. Встречный свет устроен точно таким же образом. Двоим людям довольно того, что им светло друг с другом, а мрак окружающего мира их гнетет, только когда вторгается в Любовную идиллию. Для справедливости нужно сказать, что и в объективном, общечеловеческом смысле тот, кто испытывает НЛ, делается лучше – просто потому, что счастливый, состоявшийся, не терзаемый внутренним Голодом человек добрее, терпимее, позитивнее; в нем нет агрессии. Однако НЛ – это, в общем-то, эгоизм на двоих.
И все же я склонен считать, что НЛ при всех своих ограничениях может считаться Путем, альтернативным аристономическому. В конце концов аристонома тоже есть в чем упрекнуть. Он «сияет» не кому-то одному, а многим, и это прекрасно, однако каждому отдельному представителю человечества достается лишь частица света, и свет этот не пропитан таким теплом, которое дает адресная, персональная Любовь. Спросите кого угодно, с кем он предпочтет делить жизнь – с аристономом или с тем, кто умеет по-настоящему Любить, и ответ будет очевиден. НЛ вкладывает в тебя все сто процентов своего капитала, а не делит его на миллион акционеров. Тора утверждает: кто спас одного, тот спас всё человечество. Наверное, то же можно сказать и про Любовь.
Вот я вплотную подошел к тому, ради чего затеял всё это длинное, противоречивое и местами – сам вижу – не слишком убедительное исследование.
Как избавить НЛ от черствости по отношению к миру, а аристономию – от сухости и эмоциональной несогретости? Я бы не хотел, чтобы аристономический путь предназначался исключительно для аскетов, которые ради Служения отказываются от Любви. Такие подвижники, наверное, необходимы, но их не может и не должно быть много.
Как сделать НЛ открытой миру, а аристономию – открытой Любви?
Неужели нельзя жить правильно и в то же время счастливо?
Неужели никак невозможно соединить два эти Пути – аристономию и Настоящую Любовь?
Неужели нельзя полноценно заниматься большим, благородным делом, приносящим пользу человечеству, и в то же время не жертвовать Любовью?
Не получится ли найти формулу жизни, которая соединит достоинства Большого и Малого Миров, не порождая между ними конфликта? Возможен ли Путь, который я называю Настоящей Настоящей Любовью?
В следующей, заключительной главе я попробую это сделать.
(Фотоальбом)
* * *
– Сегодня исторический день, – торжественно объявила Мирра. – Клобуков, ты только что удачно схохмил. Никогда бы не поверила. Чего-чего, а каламбура от тебя никак не ждешь.
Шутка была такая. Мирра быстро решила техническую задачу, набросала на бумаге рисунок шва, и ей стало скучно. Взяла отрывной календарь – роскошный, старорежимного вида, весь в золотых завитушках, с церковными праздниками (Антону один прооперированный нэпман подарил) – и прочла вслух, просто так, от нечего делать:
– «Шестнадцатое мая, третье по пасхе воскресенье, начало недели жен-мироносиц». Что за жены такие?
Клобуков со своей половины стола говорит:
– Это же ты жена-мироносица. Моя жена Мирра Носик.
Она удивленно рассмеялась. Приподнялась, заглянула за барьер. Это Антон перегородил письменный стол пополам грифельной доской в полметра высотой. Говорит, Миррин вид отвлекает его, мешает сосредоточиться. Когда они оба сидели, занимались, она его не видела, а только слышала: сопит, как ежик, и постукивает – мелом по доске что-нибудь запишет и сотрет, привычка у него такая.
