— Кто идет? — крикнул Харбов.
Лес молчал. Андрей, держа наган в руке, перепрыгнул через канаву. Мы ждали, готовые броситься на помощь.
— Руки вверх! — произнес Харбов, направив дуло нагана на куст, за которым виделись ему неясные очертания человеческой фигуры.
Хотя и невеселое было у нас настроение, мы все-таки улыбнулись, когда из-за куста, подняв вверх обе руки, вышел с немного смущенным видом Колька маленький.
— Ты что, команды не слышал? — хмуро сказал Харбов. — Домой сейчас же! Ну! Кому я сказал?
Колька тяжело вздохнул, переступил с ноги на ногу, отвернул лицо в сторону, вздохнул еще раз, повернулся и зашагал обратно. От растерянности он не опустил руки и так и исчез за поворотом дороги: маленькая, несчастная фигурка, воздевшая руки к небу, как бы взывая о справедливости.
— Пошли! — сказал Харбов, пряча в карман револьвер.
Опять впереди шли Мисаилов и Харбов, за ними, построившись в ряд, шагали мы, четверо, и, не подчиняясь строю, шел, то отставая, то нагоняя нас, дядька.
Вдоль дороги тянулся мелкий лес: осинник, молодая березка, кусты, но за ними все выше возносили вершины огромные сосны и березы. Листва перемешивалась с хвоей. Мертвая тишина стояла над лесом. Солнце село. Настала короткая ночь. Но и ночью было так светло, что ясно виднелся каждый камушек на дороге. Через полчаса или час должно было начаться утро.
Чистое, голубовато-серое небо было над нами. Только одно маленькое облачко торопливо бежало, будто спешило догнать скрывшихся за горизонтом товарищей. Мы шагали в ногу, в быстром и четком ритме.
Прошло больше часа с тех пор, как мы расстались с Задоровым и Моденовым, когда за поворотом дороги блеснуло озеро и мы увидели деревню на его берегу.
В ней было дворов пятнадцать. По здешним местам это считалась большая деревня.
— Вот что, ребята, — сказал Харбов, — надо поосторожней. Черт их знает... может, они сейчас здесь. Лучше пойдем лесом.
Перепрыгнув через канаву, мы пошли, замедлив шаг, гуськом, зачем-то даже пригибая головы.
Озеро блестело холодным серебряным светом. Дорога подошла к самой воде. Вода стояла еще высоко после весеннего половодья и в нескольких местах залила дорогу. На сыром песке ясно отпечатались свежие следы колес и копыт. Мутя сапогами воду, мы перешли затопленное место. Колеи и следы подков были глубоко вдавлены в мокрый песок. Можно было угадать, с каким трудом лошади вытаскивали из воды коляски.
— Видно, мимо проехали, — сказал Мисаилов, вглядываясь в следы. — Далеко до следующей деревни?
— Через четырнадцать километров Сердечкина избушка, — сказал Харбов, — постоялый двор и еще два дома.
Мисаилов ковырял мокрый песок носком сапога.
— А может, обман? — с сомнением сказал он. — Может, они сошли, а коляски погнали дальше?
— Обман, обман! — вмешался дядька. — Всё на обмане!
— Черт его знает, как проверишь! — Харбов, хмурясь, смотрел на спящие дома. — Неудобно людей будить...
Мы стояли, не зная, что предпринять. Катайков был человек хитрый: направив нас по ложному следу, он мог утром, достав в деревне лошадей, пуститься обратно и, объехав Пудож, сесть в Подпорожье на пароход; или, свернув на Каргопольский тракт, добраться до железнодорожной станции Няндомы. Ищи его потом по всей России!
— Давайте решать, — неторопливо сказал Мисаилов. — Не ждать же нам, пока народ проснется!
— Ладно. — Харбов шагнул вперед. — Постойте здесь, ребята. Живет тут свой паренек...
Он зашагал к деревне. Но ждать было нам невтерпеж. За Харбовым двинулся Мисаилов, а за Мисаиловым и мы все.
Черные дома тянулись вдоль низкого песчаного берега. На песок набегали крошечные волны. Сохли сети, растянутые на шестах. Деревня казалась мертвой. Я думал, что собаки поднимут лай. Но собаки молчали. Живя на проезжей дороге, они привыкли к чужим и не боялись их.
Харбов подошел к одному из домов и осторожно зашагал вдоль изгороди. Собака, лежавшая возле крыльца, подняла голову и негромко тявкнула, но Харбов почмокал, похлопал рукой по ноге; собака вильнула хвостом и положила морду на лапы, хотя одним глазом все-таки продолжала за нами следить. Харбов набрал в кулак немного песка и швырнул в маленькое окошечко холодных сеней.
Через минуту за стеклом будто что-то мелькнуло, еще через минуту бесшумно раскрылась дверь, и сонный паренек вышел из дома. Волосы у него торчали в разные стороны, глаза слипались. Он был бос, в ситцевых штанах и ситцевой рубашке с расстегнутым воротом. Когда он увидел Харбова, лицо у него оживилось. Он замахал нам рукой, чтоб мы уходили. Мы отошли. Очень осторожно, стараясь не скрипнуть и не стукнуть, он закрыл дверь и, высоко поднимая ноги, пошел к нам.
— Выйдем за деревню, — шепотом сказал он. — Тут нехорошо разговаривать, — и бесшумно пошел вперед.
Дойдя до дороги, он остановился. Теперь он разрешил себе улыбнуться, сунул Андрею руку и сказал с сияющим лицом:
— Здорово, товарищ Харбов! По делу какому или так?
— Дело есть, Ваня, — ответил Харбов. — Ты вот что скажи: Катайков тут проезжал?
— Ага, — кивнул головой парень, — проезжал. Гулянье целое. С гармонью ехали, с песнями...
— В деревне останавливались?
— Не... мимо проехали. Верно, в Сердечкиной избушке гулять будут. У нас бабка Сидорчиха уж так расстроилась! Она шинкарит — так думала хорошо нажиться.
Парень широко улыбнулся. Видно, неудачи бабки Сидорчихи доставляли ему большое удовольствие.
— А разговаривали с кем? — спросил Харбов.
— Не... Наши-то сбежались, думали — угощенье перепадет, раз Тимофей Семенович гуляет, а они только ручкой помахали — и до свиданьица!
— Так, — сказал Харбов. — Спасибо, Ваня.
Ручкин засмеялся. Андрей внимательно на него посмотрел.
— Есть еще какие новости? — спросил он. — Давай выкладывай.
— Странный человек проходил! — таинственно зашептал Ручкин. — Одет не по-нашему. И ружье.
— Какое ружье? — нахмурясь, спросил Харбов.
— Двустволка.
— Ну, а в чем странность? (Ручкин молчал.) Как одет?
— Голенища какие-то вязаные. И штаны не такие. И пинжак.
— Заграничные, что ли?
— Кто ж его знает, какие... Я таких не видел.
— Когда он прошел?
— К вечерку дело было. Часиков, может, в восемь.
— Ладно. — Харбов кивнул головой. — Интересно, что за человек... Спасибо, Ваня, иди досыпай.
Парень смотрел на Харбова, по-прежнему улыбаясь. Ему не хотелось кончать разговор.
— А как там у тебя в комсомоле, товарищ Харбов? — спросил он.
— Все в порядке, — ответил Харбов. — Одно горе: не вступает в комсомол Ваня Ручкин.
Парень смущенно хмыкнул.
— Так ведь я всей душой, товарищ Харбов, — сказал он улыбаясь. — Мне ж самому в охотку.
