всего и вся, которую даёт высота лет.
Темучин, выныривая из мыслей, глянул на него удивлённо:
— Ты чего?
Курундай засмеялся громче.
И вдруг Темучин спросил:
— Курундай, — повёл рукой на стоящих рядом Субэдея, Джелме и Нилху-Сангуна, — скажи нам: ты и вправду ошибся, когда след нашей сотни определил Таргутай-Кирилтуху как след тысяч всадников?
И сам засмеялся.
Курундай замахал руками.
— Ну, что молчишь? — настаивал Темучин. — Ошибся или нет?
— Когда это было, — с улыбкой отвечал Курундай, — я и не помню.
— Ну нет... Всё ты помнишь, — улыбнулся Темучин и, обхватив Курундая за плечи, сказал: — Молодец, молодец, а этому, — он ткнул пальцем в начерченную на песке землю найманов, — цены нет.
Заторопился.
— В курень, — сказал и вдруг, вспомнив о рыбалке, повернулся к Джелме: — Ты всё же, — остановил шагнувшего к коням нукера, — останься. Налови хану-отцу рыбки.
Не забыл о хане Тагориле. Нет, не забыл.
В течение двух последовавших дней вернулись другие охотники, посланные в чужие земли. В большой белой юрте были расстелены три кошмы, засыпанные речным зернистым песком, и охотники обозначали на них земли найманов, мангутов и хори-туматов.
Ханы Тагорил и Темучин сидели на почётном месте Нойоны кереитов, тайчиутов и меркитов располагались на коврах — хан Тагорил распорядился достать лучшие Китайские ковры, — перед ними. Тайчиуты и меркиты косились на кошмы с песком, не понимая, для чего бы это. Темучин, видя недоумённые взгляды, кивнул хану-отцу, шепнул, но так, чтобы никто не услышал:
— Помнишь, как ты косился на такую же кошму?
У Тагорила в улыбке слабо шевельнулись бледные губы.
— Как же, — ответил хан-отец и прикрыл глаза истончёнными веками.
Последнее время он сильно сдал, не выходил из юрты, целые дни лёжа у очага и кутаясь в меха. В курене знали о его слабости, и нойоны обращались по любому делу только к Темучину. И сейчас, на большом совете, все взгляды были обращены к нему, хотя Тагорил и сидел рядом. Но видно было, что хан-отец далёк мыслями и от курултая, да и от всех, пожалуй, дел, что занимали людей. Синие глубокие тени под глазами хана-отца, хрупкие и, казалось, бескостные руки, придерживающие полы тёплого, на добром меху халата, свидетельствовали, что он уже заглядывал в таинственную даль Высокого неба.
Курултай должен был определить — куда направить коней.
Темучин властью хана мог повелеть, что поход будет направлен в земли найманов или хори-туматов, чтобы склонить их к союзу, ему бы подчинились, но он хотел другого и оттого собрал курултай. Нужно было, чтобы каждый нойон сказал своё слово и это пресекло бы всякие разговоры, которые могли появиться у глав родов при первых трудностях похода. А Темучин знал, что лёгких походов не бывает. Со стороны могло показаться, что он легко прошёл через земли тайчиутов и с такой же лёгкостью свалил меркитского хана Хаатая. Темучин помнил изматывающие людей и лошадей переходы в горах, когда он с сотней воинов уходил от Таргутай-Кирилтуха. Перед глазами стояли измученные лица воинов и хрипящие от натуги кони, когда сотня без стоянок шла по степи день за днём. Помнил он и ползущего на коленях Кучука, раздернутый на его груди в мольбе о пощаде халат, как помнил и удар стрелы Джелме, сваливший нойона. В ушах стоял крик Кучука: «Пощади! Пощади!»
Нет, лёгких походов не бывает, и он хотел услышать слово каждого.
Темучин взглядом прошёл по лицам нойонов. И взгляд не проскользил безлично, но выделил и отметил поочерёдно одного за другим всех собравшихся на курултай. Охотники, что посланы были на земли найманов, мангутов и хори-туматов, уже рассказали, показав на кошмах с песком, о возможных путях войска, и следовало окончательно определиться — куда направить коней.
Своё слово сказал Субэдей:
— Найманы!
Сказал Джелме, поставленный, как и его брат, во главе тумена:
— Найманы!
Теперь очередь была за нойонами.
Первым поднялся Сача-беки.
Темучин, поверивший в него, не сомневался в ответе нойона.
Сача-беки без колебаний сказал:
— Найманы!
Сразу за ним поднялись три тайчиутских нойона. Сорган, с живыми, выразительными глазами на молодом, крепкокостном лице. Медлительный Аучу и, чувствовалось, волевой, напористый Туху. Поочерёдно все трое сказали:
— Найманы!
Слово оставалось за меркитами. И это было для них первым испытанием. Заговори они вразнобой, разноголосо, и ясным бы стало, что нет между ними согласия, да и о другом бы это свидетельствовало, что, коли тянут они в разные стороны, как на них надеяться в походе? Меркитские нойоны и сами это уразумели и переглядывались беспокойно. Наконец поднялся старший из них. Тот самый, что, приехав в курень после поражения Хаатая и увидев стоящие рядом бунчуки ханов кереитов и тайчиутов, долго гнулся перед ними, мрачнея лицом.
Темучин без волнения смотрел на старого человека. Он знал, что скажут меркиты. Для него было важно — как они скажут. Старик произнёс не без твёрдости:
— Найманы.
И хотя это было выговорено не столь решительно, как говорили все предыдущие на курултае, но Темучин подумал: «Что ж... Оно и так пока хорошо».
12
В поход собиралась громада, какой не помнили и седобородые старики, правда, таких в куренях было мало. Мужчины-воины гибли, как правило, молодыми. Задолго до того, как белел волос. Рассказывали, что в древние годы степь не раз поднималась бушующим морем и всесокрушающей лавой коней и людей устремлялась на восток или запад.
Однако то было давно. В глубине лет. Свидетелей тому среди живущих не находили.
В степи порой бывало так: на западе объявлялись в небе лёгкие, быстро гонимые облака. Они были подобны перьям птицы, которую влёт в недостижимой вышине ударила стрела мергена. И тут же, за невесомыми, просвеченными солнцем облаками примечали в Высоком небе непонятное кипение. Казалось, что воздух колеблется, как волны Онона или Керулена в непогодь, странно и жутко прогибающиеся валы то опускались до земли, то вздымались кверху, достигая зенита. Даль начинала дышать на степь жаром. В мгновение замолкали птицы, звери прятались в норы, а люди, если успевали, рвали с юрт кошмы и укладывали под тяжёлые жердины, переворачивали кверху колёсами арбы и, торопясь, под крики и вопли, загоняли в балки и буераки коней, овец, волов, дойных коров. Все знали — идёт ветер чёрных пустынь, а он не щадил никого. Низко над землёй объявлялся бело-синий вал. Он шёл на степь стеной, каждое мгновение меняясь
