Читаем без скачивания Плач к небесам - Энн Райс

«Но неужели хоть кто-нибудь из них чувствовал поражение так, как мы чувствуем его, – думал Тонио, – мы, кого так унижали и мучили ради этого мгновения успеха?» Он ощущал себя одним из этих певцов, он все больше осознавал свою принадлежность к братству тех, кто, как он знал, всегда стоял на его стороне.

И тем не менее, когда он услышал, что маэстро подошел ближе, и заметил, что Кавалла чем-то встревожен и его одолевают грустные думы, мысли Тонио вдруг приняли другой оборот.

А что, если его ждет триумф? А что, если все будет так, как он себе это воображал, и публика стоя устроит ему овацию? Лишь на секунду он представил себе, что это произойдет и он одержит неоспоримую победу, и перед ним вырисовался путь, который начнет разматываться с этого момента, путь, который можно назвать самой жизнью.

И когда он только представил себе эту жизнь, его охватил ужас.

– Господи, – прошептал он и потряс головой, пытаясь прийти в себя.

Капельмейстер тронул его за плечо. Обернувшись, Тонио оторвался от своих дум и глянул в лицо маэстро. Тот и в самом деле был чем-то встревожен.

– Мы должны поговорить, – решительно сказал Кавалла. – Пока ты не уехал.

– Поговорить?

Тонио стало не по себе. Прощаться оказалось так трудно. Но ему показалось, что маэстро хочет не просто дать ему доброе напутствие. А потом еще Паоло. Тонио знал, что не может оставить Паоло.

– Я как-то сказал тебе, – начал маэстро, – что знаю о произошедшем с тобой.

– А я сказал вам, – резко ответил Тонио, – что не знаете. – Он почувствовал, как в нем закипает прежний гнев, и постарался успокоиться.

Но Кавалла продолжал:

– Я знаю, что все эти годы ты был терпелив по отношению к тем, кто послал тебя сюда…

– Вы не знаете ничего. – Тонио изо всех сил пытался сохранять вежливость. – И почему вы говорите об этом именно сейчас, хотя до сих пор молчали?

– Повторяю: я знаю. И все знают. Ты думаешь, мы тут все дураки? И смыслим только в театральных сюжетах? Я знаю. И всегда знал. И я знаю, что сейчас у твоего брата в Венеции растут двое здоровых сыновей. Я знаю также, что ты никогда не подсылал к нему наемных убийц. На Венето не было ни малейших слухов о таких попытках.

Тонио ощущал эти слова, словно удары в лицо. Три года он не говорил об этом ни с кем, и теперь все, что он скрывал, было высказано вслух.

Он знал, что гнев совершенно преображает его. И сказал как можно более холодно и грубо:

– Не говорите со мной об этом!

Но маэстро не замолчал.

– Тонио, я знаю также, что днем и ночью этого человека охраняет банда отъявленных головорезов, которых он нанимает. По слухам, они никогда, даже в его собственном доме, не отходят от него дальше чем на расстояние его голоса.

Тонио двинулся к двери.

Но маэстро перехватил его и заставил остаться. Какой-то миг сила воли этого человека боролась с силой воли юноши, и потом Тонио, дрожа от ярости, уступил.

– Зачем нам ссориться? – мягко спросил он. – Почему мы не можем просто обняться и попрощаться?

– Но мы не ссоримся, – возразил Кавалла. – Просто я сообщаю тебе, что мне известно о твоих намерениях разобраться с братом. – Он перешел на шепот, приблизившись так, что Тонио почувствовал его дыхание. – Но этот человек поджидает тебя, как паук в паутине. А указ о запрете на въезд для тебя превратил всю Венецию в его сеть. Он уничтожит тебя, если ты выступишь против него.

– Хватит, – отрезал Тонио. Он был теперь так зол, что еле мог сдерживаться, но при этом видел, что маэстро совершенно не обращает внимания на то, какое впечатление производят его слова. – Вы ничего не знаете обо мне, – возмутился он. – Ни откуда я приехал, ни почему. И я не останусь здесь и не буду слушать, как вы говорите об этих вещах как о чем-то самом обыкновенном! И прошу вас не говорить о них тем же тоном, каким вы отчитываете учеников или сообщаете о провале оперы!

– Но мне вовсе не легко говорить об этом, – возразил маэстро. – Ради бога, послушай же меня! Пошли кого-нибудь другого, пусть сделает это за тебя! Пошли таких же головорезов, как те, что охраняют его. Эти бравос обучены убивать. Натрави на них таких же, как они сами!

Тонио тщетно пытался высвободиться. Он был не в силах поднять руку на этого человека. И капельмейстер еще объяснял ему, кто такие бравос! Разве он не просыпался множество раз среди ночи, увидев в кошмарном сне, как пытается вырваться из их жутких железных ручищ в той комнате в Фловиго? Он чувствовал на себе эти руки, он чуял вонючее дыхание мужчин. И хорошо помнил бессилие, охватившее его в тот момент, и отчетливо ощущал нож, которым его резали. Он не забудет этого никогда.

– Тонио, если я не прав, – сказал маэстро, – если ты посылал наемных убийц и их постигла неудача, то это наверняка должно означать только одно: ты не сможешь осуществить задуманное сам.

Кавалла немного ослабил хватку, но у Тонио вдруг иссякли все силы. Он глядел в сторону. Редко когда ему было так одиноко, как теперь, разве что в самые первые дни пребывания здесь. Он не мог бы теперь вспомнить только что сказанное. От смущения он не запомнил почти ничего, кроме того, что маэстро продолжал и продолжал эту тему, полагая, что понимает много, но на самом деле не смысля ровно ничего.

– Если бы ты был обычным певцом… – Маэстро вздохнул. – Если бы ты не был обладателем голоса, о котором другие могут только мечтать, я сказал бы: делай то, что должен сделать.

Он отпустил Тонио. Руки его повисли вдоль тела.

– О, я был не очень внимателен, – сказал он, – и не пытался понять тебя прежде. Мне казалось, что ты здесь всем доволен и счастлив.

– И что неестественного в том, что я доволен? – вопросил Тонио. – Что плохого в том, что я обрел счастье? Или вы думаете, что вместе со всем остальным они вырезали из меня и мой дух? Вы так долго руководили этим сообществом скопцов, не будучи одним из них! Вы забыли, какова она, настоящая жизнь! Или вы считаете, что мир состоит из одних лишь униженных калек, которые, обливаясь слезами и кровью, плетутся вперед, преследуя свою судьбу? Но это не настоящая жизнь!

– Твой голос – это твоя жизнь! Он был твоей жизнью с тех пор, как ты приехал сюда! Не хочешь же ты, чтобы я не верил собственным ощущениям! – молящим голосом сказал маэстро.

– Нет, – покачал головой Тонио. – Это искусство, это разукрашенная сцена, это музыка, это маленький мир, который мы создали для себя. Но это не жизнь! Если же вы хотите говорить со мной о моем брате и о том, что он совершил, то вы должны говорить о жизни. И я скажу вам, что зло, которое он причинил мне, должно быть отомщено. Любой человек с улицы понял бы это. Но почему вам так трудно это понять?

Хотя эти слова явно подействовали на капельмейстера, он не сдавался.

– Разве ты говоришь о жизни, собираясь в Венецию, чтобы убить своего брата? – прошептал он. – Ты говоришь о смерти, и это будет не его смерть, а твоя. О, если бы ты был одним из многих! О, если бы ты был не тем, кто ты есть!

– Я просто мужчина, – вздохнул Тонио. – Вот что я такое. Я был рожден мужчиной, и должен был вырасти мужчиной, и стал таковым вне зависимости от чьих-либо попыток не допустить этого. И теперь скажу вам: мужчина не может стерпеть то, что было сделано со мной.

Маэстро Кавалла отвернулся. Казалось, он не в силах совладать с собой. В этот миг на комнату опустилась холодная тишина. Совершенно измученный, Тонио прислонился к стене и снова увидел в окне оплетенную листьями арку.

Перед его глазами замельтешил хоровод каких-то образов, словно мозг отключился от всяких мыслей и был способен только на проецирование этих видений. То были вполне конкретные предметы, полные значения: столовое серебро, свечи на алтаре часовни, свадебные покрывала, колыбельки младенцев, мягкое шуршание шелка – объятия женщин. А фоном для всех зрительных образов явилось огромное полотно – Венеция, и к этому еще примешивались какие-то звуки, глас труб, запах морского бриза.

«Чего я хотел всего мгновение назад?» – думал Тонио. Он попытался перенестись мысленно в центр того вихря возбуждения, что постоянно присутствует за занавесом театральной сцены, и почувствовал запах грима, пудры, услышал, как резко, пронзительно зазвучали по ту сторону занавеса скрипки, как хлопают откидные сиденья. «О чем я думал?» Он услышал собственный голос, выводящий последовательность чистейших звуков, и этот голос, похоже, не имел ничего общего с мужчинами и женщинами или жизнью и смертью. Ни одну из этих мыслей он не произнес вслух.

Прошло немало времени, прежде чем маэстро вновь повернулся к нему.

В глазах Тонио блестели слезы.

– Я не хотел уехать от вас вот так, – сказал Тонио мягко, словно признавая свое поражение. – Хоть вы сердитесь на меня, я люблю вас. Я любил вас с самого приезда.

– Как мало ты знаешь обо мне, – вздохнул маэстро. – Я никогда не сердился на тебя. Любви, которую я испытываю к тебе, здесь мало кто удостаивался.