то, что я не шутил, поэтому Хаякава молча кивнула.
Под таким углом она меня ещё не видела. Изобразив максимальную безобидность и чудаковатость, с робкой решительностью, как её понимал, направился к преступнику, держа руки на виду. В одной зажав ручку, а в другой листок, вырванный из записной книжки.
— Стой! Ты что задумал? Назад! — заметив меня краем глаза, преступник немедленно развернулся, прячась за заложницу, как за живой щит.
— Спокойнее, друг. Прости, что вмешиваюсь. Я не собираюсь тебе мешать. Прости ещё раз. Не злись, — быстро залепетал с показным смущением и беспокойством, покосившись взглядом на его нож.
Я замедлился, но не остановился. Установив зрительный контакт, со всей возможной искренностью принялся объяснять.
— Если ты всё равно её убьёшь, позволь напоследок взять автограф. Пожалуйста. Только один автограф, и я немедленно уйду. Честно. Буду очень благодарен. Не жадничай. Ты же не такой, как она? Правда?
Потряс бумагой и ручкой, привлекая к ним внимание, показывая этим, что я не вооружён и не опасен. Что такой же очередной придурок, как и он. Психологический приём с противопоставлением — стар как мир, но всё ещё действенен.
Зрители поражённо зашептались, то ли осуждая, то ли одобряя мои действия, приняв их за попытку мирно разрешить опасную ситуацию. Охранники напряглись. Они стояли с другой стороны дорожки и не успевали меня заблокировать. Им моя самодеятельность, как впрочем и самонадеянность, определённо не понравились. Глупость сделаю я, а отвечать потом придётся всем вместе. Знакомые мне женщины тоже занервничали. Токугава опять принялась всё снимать на телефон. Впрочем, этим же делом занялось ещё несколько человек. В нашем мире уже что ни случись, первым делом очевидцы бросятся не помогать, не заботиться о своей безопасности, не возвращаться к работе, а снимать забавные видосики.
— Автограф? Её? — выпучил глаза преступник, опешив от столь неожиданной просьбы. — С ума сошёл?
Не ему меня в этом обвинять.
— А почему нет? — я наивно удивился, продолжая играть на публику, усиливающей эффект. — Знаешь, сколько потом этот автограф стоить будет? Он станет знаменитым. Тебе что, жалко потратить секунду, что потом превратится в вечность? Больше же такого шанса не представится.
Начал напирать на его тщеславность, медленно и осторожно приближаясь.
— Стой! — его рука чуть заметно дрогнула.
— Стою, — послушно остановился.
— Эта женщина недостойна давать автографы.
Он с пафосом принялся изобличать её гнилую натуру, найдя благодарного слушателя. Мне пришлось сочувственно кивать на весь этот надуманный бред. Тем временем на аллее появилось ещё больше невооружённых охранников. Очевидцы происшествия затихли, понимая всю ответственность момента. Некоторое из них даже принялись мне помогать, уговаривая преступника согласиться. Убеждая, что в этом для него нет ничего страшного и сложного. Он на секунду почти поддался на наши уговоры, но внезапно решил, что эта дура того не заслуживает. У него не вовремя включился режим самооправдания. Пришлось срочно переобуваться прямо в прыжке.
— Да кто о ней говорит? Зачем мне автограф этой женщины? Я её даже не знаю. Плевать мне, что с ней будет. Свой дай. Тебя же всё равно повесят за её убийство. Ты станешь знаменитым, приятель. Твоих родственников за это начнут травить. На их входной двери появятся грязные оскорбления и пожелания сдохнуть. Их отовсюду будут гнать. Это же офигенная трагедия, в которой пострадает куча ни в чём не повинных людей. У меня аж дух захватывает. Обожаю такие истории.
Восхищённо поделился своими увлечениями, пытаясь заставить его одуматься. Подумать о близких, раз уж махнул рукой на себя. Будучи неправильно понятым, я заслужил ещё больше странных, неодобрительных взглядов, чем сам преступник. Он, так вообще, обалдел от подобного захода.
В принципе, нет ничего удивительного в появлении таких людей, как я. В этой стране полно разных фриков. Если японцы чем-то и увлекаются, то делают это с полной самоотдачей, часто доводя всё до крайностей. Им очень тяжело остановиться на полпути, сдерживать себя. Кроме того, я его не обманывал. В Японии действительно семьи убийц подвергались самой настоящей, пусть и неофициальной, общественной травле и публичному осуждению. Здесь с этим дела обстоят довольно ужасно, особенно если обвинение незаслуженное. Считалось, что дети в ответе за грехи своих родителей. Правда, я немного слукавил в другом. Вряд ли этого идиота приговорят к высшей мере.
Увы, подобная альтернатива хоть и поколебала решимость преступника, но не заставила его отказаться от задуманного. Всё зашло уже слишком далеко.
— Мой? — изумился преступник, справившись с секундным замешательством.
— А чей же ещё? — я охотно подтвердил, игнорируя явно враждебные взгляды окружающих людей, мигом поменявших своё мнение на мой счёт.
Приложив массу усилий, меня едва не стошнило от отвращения к самому себе за ту чушь, которую пришлось нести, но всё же я смог его уговорить. Убедил выставить себя «борцом» за «справедливость», оставив «великую» память будущим поколениям таких же эгоистов в виде автографа и напутственного послания. Что можно о нём сказать? Он действительно легко внушаемый идиот, с нестабильным эмоциональным состоянием. Собственно, другой бы на подобную глупость и не пошёл.
Когда мне разрешили подойти, сделал это медленно, с благодарной улыбкой. Протянул авторучку к той руке, в которой у него был зажат нож. Другой он удерживал на месте заложницу. Не заподозрив подвоха, мужик неосознанно попытался её взять своей основной, рабочей рукой. Да-да, той самой, с ножом. Мне хватило и секундного контакта, чтобы выпустить ручку, взяться за его запястье и вывернуть лохматому идиоту руку. Благодаря последующему упору на локтевой сустав, перевёл преступника в другую позицию, а затем легонько подбил под колено опорную ногу, заставляя опуститься на землю. Никто даже не успел опомниться, включая незадачливого мужика, как он уже стоял на коленях в неудобной позе, с заломленной за спину рукой, не способный пошевелиться. Выпавший из разжавшихся пальцев нож звякнул о дорожную брусчатку, послужив своеобразным сигналом к завершению спектакля.
— Всё закончилось. Вы можете идти, — успокаивающе улыбнулся ошеломлённой писательнице, ещё не до конца осознавшей, что она уже свободна. — Простите, что мне пришлось сказать все эти гадости. Разумеется, на самом деле я так не считаю.
Моргнув, под вопли и ругань очнувшегося преступника, она поспешно отошла от него на безопасное расстояние.
— Всё хорошо. Я понимаю. Большое вам спасибо, — низко поклонилась, испытывая огромное облегчение
