Граф Тостиг не захотел даже выслушать Гурта иначе, как в присутствии норвежских вождей; а когда последний объяснил причину своего прибытия, то в ответ раздался единодушный крик:
– Мы скорее умрем все, чем оставим то поле, на котором потеряли нашего короля!
– Ты слышишь, что они говорят, – сказал надменно Тостиг. – Я говорю то же самое.
– Не на меня надет этот грех! – проговорил Гарольд, торжественно простирая руку к небу. – Итак, исполним теперь наш долг!
Пока происходило рассказанное, к скандинавам подошла помощь с их кораблей, что и сделало бой несколько сомнительным. Но Гарольд в эту минуту был таким же искусным вождем, каким он был в момент борьбы с Гардрадой. Он постарался держать саксонцев в непрерывном строю. И если иногда случалось, что напор превосходящей силы отрезал часть от общего строя, то она тотчас строилась в тот же грозный треугольник. Один норвежский витязь, став на стенфордском мосту, в течение долгого времени отстаивал этот проход. Более сорока саксонцев, по словам летописца, пало от его руки, Гарольд предлагал ему жизнь и даже – оказать его мужеству должный почет, но надменный герой не хотел слушать эти предложения и пал наконец от руки Гакона. Он был как-будто воплощением Одина, этого скандинавского бога войны, С его смертью угасла последняя надежда викингов на победу, но они тем не менее не уступали, а падали на местах. Многие просто умирали от утомления. Когда ночь начала окутывать темным покровом место страшного побоища, король находился среди груды разбросанных щитов, опираясь ногой на труп знаменосца и положив руку на древко Опустошителя земли.
– Смотри! Там несут тело твоего брата! – прошептал ему Гакон на ухо, отирая хладнокровно кровь с своего меча и опуская его в ножны.
Глава XII
Сын Гардрады, Олай, был, по счастью, спасен от всей этой резни. На судах оставался сильный отряд норвежцев, а его предводители, предвидя результат ужасного сражения и зная, что Гардрада не сойдет с того поля, где водрузил своего Опустошителя земли, пока не победит или не ляжет трупом, удержали насильно принца на корабле. Но прежде чем суда успели выйти в море, меры, принятые саксонским королем, преградили им путь. Тогда смелые норвежцы построили шиты стеной вокруг мачт и решили погибнуть славной смертью витязей. На следующее утро Гарольд вышел на берег, а за ним знатнейшие вожди, опустив дротики острием вниз, несли торжественно тело убитого короля-бояна, они остановились и послали к норвежскому флоту переговорщика, который пригласил вождей, под предводительством принца, принять тело их государя и выслушать предложение короля англосаксов.
Норвежцы полагали, что им отсекут головы, но они тем не менее приняли предложение. Двенадцать знатнейших вождей и сам Олай сошли в шлюпку переговорщика. Гарольд вышел к ним навстречу с Леофвайном и Гуртом.
– Ваш король, – начал он, – пошел войной на народ, ни в чем не виноватый. Он поплатился жизнью за неправое дело. Мы не воюем с мертвыми. Отдайте бренным останкам почести, достойные храброго витязя. Мы отдаем вам без выкупа и условий то, что не может более вредить нам… Что же касается тебя, молодой королевич, – продолжал Гарольд, с состраданием посмотрев на статную осанку и гордую, но глубокую горесть Олая, – мы победили, но не желаем мстить. Возьми столько кораблей, сколько тебе понадобится для оставшихся воинов! Возвратись на свои родные берега и защищай их так же, как мы защищали свои… Довольны ли вы мной?
В числе вождей находился владыка аркадских островов. Он вышел впереди всех, преклонил колено перед королем и сказал:
– Повелитель Англии! Ты вчера победил только тела норвежцев, а сегодня покорил и их души. Никогда скандинавы не пойдут войной на берега того, кто так чтит умерших и милует живых!
– Быть посему! – сказали в один голос вожди, преклоняя колена перед королем.
Один только Олай не произнес ни слова: перед ним лежало охладелое тело убитого отца, а месть считалась доблестью у морских королей. Мертвеца понесли медленно к шлюпке. Норвежцы шли за ним медленными шагами. Только когда носилки были уже поставлены на королевский корабль, раздались плач и стоны, звучавшие глубокой, неподдельной горестью, и затем скальд Гардрады пропел над его трупом вдохновенную песнь.
Сборы норвежцев были коротки, так что корабли их скоро снялись с якоря и поплыли вниз по реке. Гарольд глядел им вслед и произнес задумчиво:
– Уплыли корабли, в последний раз принесшие кровожадного ворона к английским берегам!
Непобедимые норвежцы потерпели в этом походе страшное поражение. На этих носилках, которые они везли из Англии, лежал последний внук берсеркеров и морских королей. К чести Гарольда вспомним, что не норманнами, а им, истым саксонцем, был низвергнут Опустошитель земли.
– Да, – ответил Гакон, на замечание дяди, – твое предсказание отчасти справедливо. Не забывай, однако, потомка скандинавов, Вильгельма руанского!
Гарольд невольно вздрогнул и сказал вождям:
– Велите трубить и собираться в путь! Мы отправимся в Йорк, соберем там добычу и потом – назад, друзья мои, на юг. Но преклони сперва колена, Гакон, сын дорогого брата! Ты совершил в виду и неба и всех витязей свои славные подвиги и будешь награжден достойными их почестями! Я облеку тебя не в суетные побрякушки норманнского рыцарства, а сделаю одним из старшин братства правителей и военачальников. Опоясываю тебя собственным своим набедренником из чистого серебра. Влагаю в руку твою собственный меч из чистой булатной стали и повелеваю тебе: встань и займи место в Совете и на поле брани наряду с владыками Англии, граф герфордский и эссекский!.. Юноша, – продолжал король шепотом, наклонившись к бледному лицу Гакона, не благодари меня! Я сам обязан тебе благодарностью. В тот день, когда Тостиг пал от твоей руки, ты очистил память моего брата Свена от всякого пятна… Но пора в путь, в Йорк!
Шумно и пышно было пирование в Йорке. По саксонским обычаям, сам король должен был присутствовать на нем. Гарольд сидел на верхнем конце стола, между своими братьями. Моркар, которого отъезд лишил участия в битве, возвратился с Эдвином.
В этот день песня, давно позабытая в Англии, пробудилась ото сна. Арфа переходила от одного к другому. Воинственно-сурово звучали ее струны в руках англодатчанина, но они нежно вторили голосу англосаксов. Но воспоминание о Тостиге, о брате, павшем в войне с братом, лежало тяжелым камнем на душе Гарольда. Однако он так привык жить исключительно для Англии, что мало-помалу силой железной воли сбросил с себя мрачную думу. Музыка, песни, вино, ослепительный свет огней, радостный вид доблестных воинов, сердца которых бились заодно с его сердцем, торжествуя победу, все это наконец увлекло и его к участию в общей радости.
Когда ночь наступила, Леофвайн встал и предложил заздравный кубок обычай, связывающий современные обычаи Англии с ее стариной. Шумный говор утих при виде привлекательного лица молодого графа. Он снял шапку, как требовало приличие (саксонцы садились за стол в шапках), принял серьезный вид и начал:
– С позволения моего брата и короля и всей честной компании, осмеливаюсь напомнить, что Вильгельм, герцог норманнский, затевает прогулку вроде той, что совершил почивший гость наш, Гарольд Гардрада.
Презрительный смех встретил напоминание о дерзости Гардрады.
– А как мы, англичане, слывем материалистами, даем каждому нуждающемуся хлеб-соль, вино и ночлег, то я думаю, что герцог ожидает от нас одного только хорошего угощения.
Присутствующие, разгоряченные вином, шумно одобрили эту мысль Леофвайна.
– Итак, выпьем за Вильгельма руанского и – говоря словами, которые теперь на устах каждого и будут, вероятно, переданы потомству – если герцог так полюбил английскую землю, то дадим ему от всего сердца семь футов земли в вечное владение.
– Выпьем за Вильгельма норманнского! – закричали пирующие с насмешливой торжественностью.
– Выпьем за Вильгельма норманнского! – гремело по всем палатам! И вдруг, среди всеобщего веселья, вбежал человек, очевидно гонец, пробрался поспешно к королевскому креслу и сказал звучным голосом:
– Герцог Вильгельм высадился в Суссекс с таким громадным войском, которого не видели никогда на наших берегах[26].
Часть двенадцатая
Гастингская битва
Глава I
Позолоченные осенью деревья отражались в зеркальной глади болот, окружающих уединенное жилище Хильды. Деревья эти были, как и во всех лесах вблизи жилья, малорослы по случаю беспрестанных порубок, объем стволов, густо поросших мохом, доказывал их древность: их тощая растительность и причудливый вид говорили без слов, что в этот темный лес проник уже давно разрушительный дух, которым отличается природа человека.
