Следуя зеленым коридором, увитым цветами, гости шествовали то между рядами смеющихся сатиров, то огибали бассейны, в которых резвились золотые дельфины, то внезапно застывали перед сияющей радугой, созданной с помощью хитроумной системы освещения.
Феерическая прогулка закончилась в зале, украшенном порфиром и мрамором и возведенном специально для бала. С лазурного потолка, декорированного золотыми солнцами, свисали серебряные люстры. С карнизов, покачиваясь, ниспадали цветочные гирлянды, а между пилястрами, поддерживавшими свод, были подготовлены помосты и два грота для музыкантов. В них можно было заметить Орфея и Ариона, сжимавшего лиру.
Король открыл бал с Мадам и принцессами. За ними к центру зала выдвинулись дамы и сеньоры, поражая роскошью туалетов, расшитых сложнейшими узорами. Старинные танцы задавали быстрый и легкомысленный ритм фарандол, а новые удивляли торжественной медлительностью. Они оказались гораздо сложнее: четкая постановка ног, заученные жесты. Движения величественные, точные, тщательно выверенные, почти неживые, как у часового механизма, — танец, похожий на движение живых автоматов в каком-то механическом хороводе. Однако, на первый взгляд спокойная, хореография постепенно, следуя музыке, наполнялась скрытым напряжением. В неспешных фигурах танца крылось затаенное желание, мимолетное прикосновение рук возбуждало, жгучие взгляды, которыми обменивались танцующие во время плавных поворотов, будоражили воображение, а затем вновь следовали расслабленные жесты, отдаление, таящее в себе согласие или отказ.
Разгоряченный королевский двор подчинился этим, на поверхностный взгляд, целомудренным ритмам. Под ложной маской приличия все чувствовали близость Амура, который был не только порождением огня, но и сыном ночи и тишины.
Анжелика танцевала очень хорошо. Она получала огромное удовольствие, вливаясь в сложный рисунок балета. Порой чья-то рука со значением удерживала ее пальцы, но она была рассеянна и не обращала на это внимания. Но внезапно Анжелика узнала царственные руки, которые во время рондо легли на ее ладони. Долю секунды маркиза смотрела королю в глаза, а затем поспешно опустила взгляд.
— Все еще сердитесь? — негромко произнес монарх.
Анжелика изобразила удивление.
— Сержусь? Во время столь необыкновенного праздника! Что имеет в виду Его Величество?
— Надеюсь, такой необыкновенный праздник смягчит обиду, которую вы таите в своем сердце уже многие месяцы?
— Сир, вы меня поражаете. Если Ваше Величество полагает, что я обижаюсь уже долгие месяцы, почему вы ни разу не поговорили со мной?
— Я опасался, что вы бросите мне в лицо зеленый горошек.
Танец разделил их. От признания короля сердце Анжелики забилось, как сумасшедшее. Когда Людовик вновь оказался перед нею, молодая женщина увидела его настоятельно вопрошающие карие глаза.
— Слово «опасаться» недостойно уст Вашего Величества!
— Ни одна опасность не кажется мне настолько грозной, как суровость ваших прекрасных уст.
При первой же возможности Анжелика вышла из танца и скрылась в последнем ряду скамей среди пожилых великосветских дам, которые следили за танцами, поигрывая веерами. Именно здесь ее разыскал юный паж и попросил следовать за ним. Она даже не осмелилась спросить, от чьего имени исходит приглашение.
Король ждал ее не в бальном зале, а в тени аллеи, куда почти не доходил свет праздничных огней.
— Вы правы, — начал он шутливо, — в этот вечер ваша красота заставила меня забыть об опасности. Пришло время помириться.
— А удачно ли выбрано время, сир? Сегодня вечером все жаждут общества Вашего Величества и сейчас, наверное, уже ищут вас и удивляются вашему отсутствию.
— Нет. Все танцуют. И думают, что я нахожусь в другой части зала. Сейчас самый подходящий момент, чтобы переговорить, не привлекая лишнего внимания.
Анжелика почувствовала, что все внутри нее оборвалось. Маневр был ясен, как день. Мадам де Монтеспан и король снова договорились втянуть ее в игру, от которой она и так достаточно пострадала.
— Как вы строптивы! — Людовик нежно взял маркизу за руку. — Неужели мне даже не дозволено выразить вам свою признательность?
— Признательность? За что?
— Месье Кольбер неоднократно сообщал мне, что вы отлично справляетесь с той миссией, которую он вам доверил. Вы смогли создать особую атмосферу при дворе, сумели внушить многим особам доверие к недостаточно популярным проектам, сумели объяснить, просветить умы, действуя с безупречным тактом и не вызывая подозрений. Мы не сомневаемся, что именно вам обязаны некоторым финансовым успехам королевства.
— А! Так речь только об этом? — спросила Анжелика, освобождая свою руку. — Вашему Величеству нет нужды высказывать свою признательность. У меня свои интересы в этом деле… и этого мне достаточно.
Король вздрогнул. Тень, куда он завел Анжелику, была настолько глубокой, что она не могла различить черты лица своего собеседника. Между ними повисло тяжелое, долгое молчание.
— Решительно, вы на меня сердитесь! Прошу, я должен знать причину.
— Ваше Величество не догадывается? Удивительно, при вашей-то проницательности!
— Моя проницательность часто пасует перед изменчивым настроением дам. Я ни в чем не уверен. Да и кто из мужчин, — продолжил король, — может похвастаться тем, что досконально изучил женщин?
Галантный тон Людовика скрывал растерянность. Его раздражение усиливалось.
— Давайте вернемся к вашим гостям, сир, прошу вас…
— Мы никуда не торопимся. Я решил добиться ясности.
— А я решила, что больше не буду служить ширмой для вас и для мадам де Монтеспан, — взорвалась Анжелика. — За это месье Кольбер мне не платит. Моя репутация мне не безразлична, и я не позволю никому ее порочить, даже королю. Мадам де Монтеспан хотела использовать меня, как марионетку, чтобы развеять подозрения своего несносного мужа. Действительно, умный план.
— Ах!.. Так вот в чем дело!
— Неужели Ваше Величество не знали этого?
— Вы считаете меня обманщиком или лицемером?
— Что лучше — солгать королю или вызвать его немилость?
— Так вот, стало быть, какого вы мнения о своем короле?
— Мой король не должен был вести себя подобным образом по отношению к своей подданной. За кого вы меня принимаете? Разве я ваша игрушка? Я вам не принадлежу.
Он резко сжал руки Анжелики в своих руках.
— Вы ошибаетесь. Все дамы принадлежат мне по праву сюзерена.
Дрожа от ярости, они простояли несколько секунд, заносчиво глядя друг на друга сверкающими глазами.
