– Вижу.
– И они не одни. Вот еще один. И там.
– И вон там тоже,- кивнул богатырь.
– И что думаешь по этому поводу?
– Ничего,- честно признался Добрыня Никитич.
– Может, ей соринка в глаз попала? А у него запор приключился? – подал реплику пристроившийся на козлах черт.
Его присутствие проигнорировали. Напрасно надеясь таким образом разбудить в продажной душе муки сомнения. Да и говорить после его высказываний расхотелось. Лучше молчать, чем позволить глумиться над чувствами.
Особенно когда слышишь голосок подлости в своей собственной душе. Ведь мелькнула у меня мысль повернуть дело так, будто я сознательно завел всех в ад, и тем самым постараться выкрутиться. Уверен – при желании удастся. И стыдно стало не оттого, что подобная мерзость в голову пришла, а потому, что о ней могли догадаться.
Оставив позади обитателей второго круга ада, томящихся от наизбывного желания и физиологической невозможности его удовлетворить, колонна вышла на торную дорогу, мощенную булыжником. Лесостепь сменилась пустыней, и повсюду, куда ни посмотри, на песке сидят, понурившись, люди. Это бывшие чревоугодники. К каждому из них приставлен персональный бес, совмещающий в своей персоне мясника, повара и медработника. В одной руке многофункциональная нечисть держит огромный тесак, которым отсекает от обильного тела грешника ломоть плоти, который тотчас бросает на раскаленную сковороду, удерживаемую во второй руке. Третья рука тем временем накладывает на рану чудодейственную повязку, под которой через считаные мгновения окажется гладкая кожа, без малейших признаков недавнего хирургического вмешательства. Четвертая конечность между тем удерживает вырывающегося грешника на коротком поводке и посыпает готовящуюся снедь солью и перцем.
– Ах,- восторженно рычит бес,- какой аромат!
И, ухватив кровавый бифштекс, начинает запихивать его в рот терзаемой жертве. Та сопротивляется, жалобно стенает, но ест, давясь слезами и собственной плотью.
В нашу сторону летят полусырые куски мяса и проклятия.
Зажмуриваю глаза, чувствуя, как комок подступает к горлу.
Добрыня и Дон Кихот молятся. Ламиира скрипит зубами, но держится. Леля громко сопит, стараясь сдержать рвущийся наружу крик ужаса. Посмотрим, удастся ли ей это? С рвотными позывами она не совладала.
Минотавры и те невольно ускоряют бег, стремясь поскорее убраться из вотчины Мамоны.
На смену песчаной пустыне приходит каменная, ощерившаяся острыми обломками базальта, среди которых неистово мечутся грешные души скряг и мотов. Бесов здесь почти нет, да и те по большей части слоняются без дела и играют в карты, безбожно жульничая.
Руки тех, кто попал сюда за стяжательство, объяты негасимым пламенем. Вот и вынуждены они непрестанно бегать за глыбами льда, перелетающими по своей воле с места на место, чтобы хоть на миг, коснувшись холодной поверхности, унять жгучую боль.
Те, кто повинен в расточительстве, напротив, обречены непрерывно убегать от раскаленных монет, которые, словно австралийский бумеранг, все время возвращаются в ладонь. Вот и стараются грешники продлить миг полета монеты.
Скользя по камням, сталкиваясь друг с другом, словно в броуновском движении, носятся по каменной пустыне несчастные жертвы неправедной жизни. Движение же денежек и ледяных глыб хаотично лишь на первый взгляд, на самом же деле они никогда не сталкиваются между собой.
– За что им эти муки? – в сердцах спросила Леля.
– Да разве это мука? – удивился черт.- На чистом воздухе в салочки играют, спортивную форму поддерживают…
Услышав слова черта, маркиз Амон раскатисто рассмеялся, в восторге хлеща хвостом по бокам коня. Несчастное животное жалобно заржало, но протестовать действием не посмело.
У моего уха просвистела раскаленная монета достоинством в один малый адский бакс и, вопреки законам валютной биржи и гравитации, взлетела вертикально вверх.
Словно отсеченная исполинским мечом, каменная гряда заканчивается крутым обрывом. Дно его залито густой грязью, среди которой копошатся, забавляясь любимой американской игрой, неисчислимые толпы жителей мутного потока. На покрытых вонючей жижей лицах мрачная апатия, непредсказуемо сменяющаяся вспышками неконтролируемой ярости. Взвыв, берсеркер бросается на ближайших грешников, в неистовстве разрывая их на части сведенными судорогой пальцами. И внезапно, словно выключенный из сети, безвольно замирает. В глазах совершенная пустота.
Через провал тянется подвесная дорога, теряющаяся вдали.
Под колесами телеги скрипит дерево, раскачивается под порывами ветра неустойчивая конструкция, звенят копыта минотавров, скользя по осклизлым доскам.
Грешникам нет дела до нас. Все же несколько комков грязи в нашем направлении полетело, благополучно миновав клеть, но перепачкав черные балахоны легионеров Сатаны. Что не добавило им настроения.
Если бы ангел Эй мог говорить, он не сдержался бы и довел-таки мост до разрушения, вознеся благодарность за справедливое воздаяние тому, пренебрегая чьими советами человек торит себе путь в эти мрачные места.
Переругиваются легионеры, лает маркиз Амон, лишь мы обессиленно обвисли на цепях и с нетерпением ожидаем конца пути.
– Ставлю вон на того! – азартно подпрыгивая на козлах, предлагает черт.
С ним не спорят. Минотавром некогда, а остальные его игнорируют.
Как только под колесами вновь оказалась твердая земля, маркиз Амон скомандовал привал. Здесь, на границе пятого и шестого кругов ада относительно безопасно. Одержимые безумием обитатели грязевого потока не могут выбраться из заполненного болотной водой русла реки мертвых, а грешники следующего уровня навечно привязаны к своим разверстым могилам, над которыми пляшут малиновые отблески пламени. Сами могилы расположены глубоко в земле, в непосредственной близости от рвущегося наружу жара геенны огненной. Здесь терпят муку нечестивые еретики, при жизни отдавшие душу в услужение Сатане, а взамен получившие силу нарушать покой мертвых, вызывая их души из мира теней и вселяя в мертвые тела. Теоретически доказано, что любой вампир, умерший своей смертью, тоже окажется здесь, но на практике тому под тверждений нет – охотники, специализирующиеся на истреблении кровососов, не дают им такого шанса. Рано или поздно, но они недрогнувшей рукой загоняют осиновый кол в небьющееся сердце. От тела остается горстка праха, а душа переселяется в комара. (В чем-то индусы были правы…)
Пока бесы усиленно работали зубами, набивая желудки, я, с трудом ворочая пересохшим языком, рассказал одну историю. Которую давным-давно услышал от одноногого кентавра. Помнится, она меня развеселила.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
