«Почему вы меня не слышите? Отзовитесь, Срин, Лирд, Гломч! Отзовитесь, пожалуйста!» — не унимался Меншип.
— Я не признаю подобных ограничений, советник. Мое любопытство безгранично, как сама Вселенная. А вот, кстати и ваш сын. Не взяв на вооружение добрый десяток достижений науки, он вряд ли мог бы совершать свои героические подвиги в межпланетных путешествиях. Спросите у него!
Испытывая ощущение полного поражения, но еще не потеряв любопытства, Меншип открыл глаза и увидел новый чемодан, необычайно узкий. Чемодан вскарабкался на стол.
— Что… это? — поинтересовался новоприбывший, изогнув над Меншипом пучок надменных глаз-стебельков.
— Существо с астрономической единицы 649-301-3, которое мне только что удалось телепатировать на нашу планету, — с гордостью сообщил Лирд. — И, представьте себе, не имея передатчика на другом конце! Признаться, я и сам не понимаю, как это могло произойти, ведь предыдущие эксперименты не давали результата. Впрочем, это уже предмет дальнейших исследований… Прекрасный образец, не так ли, Рабд? И, насколько мы в состоянии судить, в прекрасном состоянии. Теперь можете убрать его, Срин.
— Не надо, не надо! — закричал Меншип, забыв о телепатии.
Спускающийся с потолка огромный прямоугольник из какого-то эластичного материала накрыл его. Мгновением позже ему показалось, что поверхность стола провалилась. Концы материала прямоугольника соединились под ним и были скреплены Срином. Упакованный так же тщательно, как подарок ко дню рождения, Меншип утешал себя мыслью, что пока что его оставили в покое… Пока что… Мысль, что он является первым в истории человеком, повстречавшимся с представителями внеземной расы, нисколько не утешала его.
Во-первых, вожделенный человечеством контакт прошел на явно ничтожном уровне и напоминал ощущения причудливо раскрашенного мотылька, соприкасающегося с сачком коллекционера бабочек. Во-вторых, и это было гораздо более важным, такого рода рукопожатие через космическое пространство могло вызвать гораздо больший энтузиазм у астронома, физика или даже социолога, чем у доцента кафедры сравнительной литературы. Какие только фантазии не рождались в его голове за прожитые годы! Но все они касались, большей частью, различных толкований шекспировских пьес или споров между древнегреческими городами, каждый из которых считал себя родиной великого слепого поэта. А однажды ему даже пригрезилось, что он находится в Ясной Поляне, в гостях у Толстого, и вот из сада в дом входит писатель с рассеянным лицом и говорит: «Мне только что пришла в голову мысль написать рассказ о вторжении Наполеона в Россию. Очень скромный, ничего вычурного. Назову его «Война и мир». В Петербурге, скажу вам, все упадут в обморок. Разумеется, это будет всего лишь небольшой рассказик, хотя потом, возможно, я дополню его парой эпизодов». Но вот о путешествии на Луну или же другие планеты, не говоря уже о путешествии к центру галактики, да еще в пижаме, он как-то никогда не думал. Нет! Ему было бы гораздо интереснее разок взглянуть на едва различимую с земли высокую мансарду Виктора Гюго в Сен-Жерменском предместье или посетить те острова Греческого Архипелага, где предавалась любви пламенная Сафо, и, время от времени, когда у нее было настроение, пела свои песни. Чего бы только не отдал профессор Боулз или любой другой из этих электронных ковыряльщиков с физического факультета за то, чтобы очутиться на месте Меншипа! Быть участником подлинного эксперимента, превосходящего своей смелостью любую гипотезу земной науки, оказаться лицом к лицу с техникой, намного опередившей их собственную! Для них, пожалуй, вивисекция, которой, как предполагал, содрогаясь, Меншип, закончится фестиваль галактической науки, была бы пределом мечтаний и наилучшим подарком… Физический факультет.
Меншип неожиданно вспомнил причудливую загадочную башню, утыканную серыми полушариями, которую физический факультет возводил на пустыре. Из своего окна в Кэллахэн-Холле он регулярно наблюдал за тем, куда уходят правительственные ассигнования на исследования в области лучевой техники.
Вчера вечером, когда башня поднялась до уровня окна его комнаты, ему подумалось, что она больше похожа на средневековую осадную башню, чем на современное средство коммуникации. Однако теперь, выслушав суждения Лирда о том, что никогда прежде не удавалось осуществить одностороннюю телепортацию, он задумался над тем, а не явилась ли эта башня, глядевшая в его спальню нагромождением электронной машинерии, ответственной за весь этот кошмар? Может быть, именно она добавила недостающее для телепортации необходимое звено, что-то вроде снижения антенны заземляющего провода? Если бы он хоть чуть-чуть разбирался в физике! И что бы было? Помогло бы ему знание некоторых подробностей этого процесса: мегавольты, ампераж и тому подобное? Нет, он так и оставался бы мерзким, плоскоглазым чудовищем, лишенным разума, которое случайно выковыряли из далеких глубин Вселенной… Охваченный отчаянием, он с силой дернул за материал, которым был обернут. В пальцах остались два небольших кусочка. Чтобы хорошенько рассмотреть их, света было маловато, но ощущения позволили сделать безошибочный вывод — бумага! Или же что-то, на нее похожее. Это имело определенный смысл. Поскольку конечности флефнобов представляли из себя всего лишь нежные щупальца, заканчивающиеся или глазами, или заостренными кончиками, бумажного мешка было вполне достаточно, чтобы гарантировать, с их точки зрения, полнейшую безопасность в отношении бегства экспоната.
Внутри этого мешка их щупальцам было бы не за что ухватиться, а мышцы, по-видимому, не обладали достаточной силой, чтобы проткнуть бумагу. Зато у него силы было достаточно, хотя он никогда не считал себя атлетом, но явно не сомневался в своей способности силой проложить путь из бумажной клетки. Эта мысль ободрила Меншипа, хотя реальной пользы от нее было не больше, чем от «гениальной» догадки относительно роли башни на пустыре. Если бы только существовал какой-нибудь способ передачи этой информации! Может быть, тогда бы они поняли, что «безмозглый ужас из гиперпространства» обладает некоторыми интеллектуальными способностями, достаточными для того, чтобы высвободиться из их плена, и сумели бы, разобравшись, отослать его назад, на Землю. Если бы, разумеется, пожелали. Но он не обладал способностью передавать информацию. Все, на что он был пригоден — это ее воспринимать. Тяжело вздохнув, Меншип настроился на прием. Он аккуратно разгладил пижаму. Не столько ради того, чтобы показать, насколько искусно она пошита, сколько вследствие мучительного приступа ностальгии. И неожиданно осознал, что это дешевое зеленое одеяние стандартного покроя стало единственным артефактом, сохранившимся у него от прежней жизни. Единственный, так сказать, сувенир, которым он обладал — продукт цивилизации, породившей Тамерлана и «Войну и мир»…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
